Андрей Белянин
Моя жена — ведьма

Моя жена — ведьма – 1

 http://www.aldebaran.ru
«Белянин А.О. Моя жена — ведьма: Фантастический роман»: АРМАДА: «Издательство Альфа‑книга»; М.; 2000
ISBN 5‑7632‑1020‑4

Аннотация 

Когда ваша жена — ведьма, не сомневайтесь, приключения на пороге. А если вы вынуждены разыскивать ее в Темных мирах, которые — уж поверьте! — не ради красного словца названы Темными, то вам точно не придется скучать. К тому же в столь веселой компании, как... черт и ангел.

Андрей БЕЛЯНИН
МОЯ ЖЕНА — ВЕДЬМА

* * *

Я устал прятаться от тарелок. Они меня не слушаются! Я живой человек, что мне теперь, и из‑за стола встать нельзя? Ей легко говорить, она только взглянет — и все блюдечки стоят по стойке «смирно».
— Любимый, если захочешь есть, просто сядь за стол. Я договорилась с посудой, все остальное они сделают сами…
И сделали же! Стоило опуститься на табуретку, как из настенного ящика со свистом вылетели нож, ложка и вилка и мягко скользнули на скатерть перед побледневшим мной. Потом начищенный половник, фамильярно подмигнув проплывающей тарелке, эффектно плюхнул в нее хорошую порцию борща. Аромат — на всю кухню… Тарелка плавно, чтобы не расплескать, усаживается между ложкой и вилкой. Последний штрих — хлеб и десертная ложечка сметаны. Немного напоминает знаменитую сцену с варениками из Гоголя, не правда ли? Спрашивается, чем я еще не доволен? Да жене, которая способна так выдрессировать кухонную утварь, надо памятник при жизни ставить и ноги целовать. Не спорю… Даже наоборот, я очень ее люблю, но результат… Мне взбредает в голову, что руки перед едой надо мыть. Ничего не попишешь, подзабыл, с кем не бывает… И вот, когда я встаю, дабы направиться в ванную, эта дура тарелка, до краев наполненная дымящимся борщом, вдруг решает, что ее бросили, и срывается следом за мной. То ли она не рассчитала скорости, то ли я зацепился тапочкой за складку на линолеуме, но последствия… У меня обварена вся поясница и… пардон, то, что ниже. Жена вечером ревела в голос и требовала показать ей именно ту тарелку, чтоб разбить ее сию же минуту. Но злоумышленница, резко поумнев, сразу после моего вопля бросилась мыться и давно замаскировалась на полке с посудой среди своих фарфоровых товарок. Как я ее узнаю? По выражению лица?
Вот когда она меня ошпаривала, готов поклясться — лицо у нее было самое вредительское. А теперь… как их отличишь? Прямых улик нет, взятки гладки.
Пока супруга ласковыми пальчиками обильно вымазывала мою заднюю часть прохладной мазью, я жалобно уговаривал ее больше не колдовать в доме. Дело в том, что моя жена — ведьма. Не пугайтесь… Видите, я говорю об этом совершенно буднично и спокойно. Ведьма… Да большинство мужчин периодически бросают такой эпитет раздраженным половинам, когда те, в бигуди, застиранных халатах и с остатками вчерашней косметики на помятых лицах, не дают им достойно отметить День Парижской коммуны. Я же всегда произношу это слово с уважением. Никаких обид, никаких оскорблений, ничего личного, просто ведьма… Не такая уж редкость, должен признать. Русь‑матушка издревле славилась своей лояльностью ко всякого рода нечисти. Достаточно вспомнить великолепный сборник «Киевские ведьмы», прозу Жуковского и Брюсова, поэзию Пушкина и Гумилева. Про Гоголя вообще молчу, а кто не восхищался дивным романом Булгакова? Многим ли мужчинам досталась такая самоотверженная женщина, как Маргарита? Кто хотя бы раз не мечтал втайне коснуться губами ее колена и услышать: «Королева в восхищении…» Мне повезло. Я так считаю. Мнение других по этому поводу мне безразлично. Если же какой‑либо индивидуум начнет особенно сильно настаивать, я забуду о своей врожденной интеллигентности и ударю его по лицу. Он должен быть мне очень благодарен, ибо если за это возьмется моя жена… Один тип, торгаш из соседнего винно‑водочного киоска, ухитрился схлопотать от нее пощечину — говорят, его до сих пор лечат. Всю щеку расцветил невероятно большой лишай, и врачи разводят руками, не зная, что с ним делать…
История нашей любви проста и романтична. Мы познакомились в библиотеке. Меня пригласили туда на выступление со стихами. Видите ли, я — поэт. В своем городе человек признанный, известный, член Союза писателей. Благодаря этому меня часто приглашают на выступления в разные организации, иногда даже платят, но дело не в этом… Она работала в этой библиотеке, встретила меня у входа, проводила в зал, дальше — как обычно… Вернее, все обычное на этом закончилось. Я посмотрел в се глаза, и мир изменился. Банально? Увы… раньше я и сам пребывал в блаженной уверенности, что подобное происходит лишь в книжках да в кино. Ее глаза карие, необычайно теплые и такие глубокие, что я провалился в них с первого же взгляда. Сам толком не понимая происходящего, я читал все стихи о любви только ей. Я отвечал на вопросы из зала так блестяще остроумно, что она все время хохотала, стоя у стены. Я с трудом отводил от нее взгляд, абсолютно не желая давать себе отчет в полной бестактности столь навязчивого разглядывания посторонней женщины… Прошли три долгих мучительных года, и вот теперь мы вместе. О том, что она — ведьма, Наташа призналась мне в первый же день нашей супружеской жизни.
— И не делай такое снисходительное лицо, — строго заявила она. — Терпеть не могу, когда ты разговариваешь со мной как с сумасшедшей или как с маленькой девочкой, рассказывающей папе страшный сон. Да, я — ведьма! Прошу принять это к сведению и относиться серьезно.
— Любимая, ты надеешься, что я одумаюсь и быстренько подам на развод?
— Поздно, дорогой! Ни о каком разводе даже не мечтай. Теперь я сама ни за что тебя не отпущу. Просто ты имеешь право знать обо мне всю правду, а правда такова: я — ведьма.
— Очень интересно, — снова улыбнулся я, усаживая ее к себе на колени. Это была наша излюбленная поза для задушевных разговоров. Я обнял ее за талию, а она положила руки мне на плечи. — Теперь рассказывай: когда, как и, вообще, с чего ты заметила в себе первые признаки нечистого духа?
— Я тебя укушу!
— Только не за ухо… ай! Не надо… Я же люблю тебя!
— Я тоже тебя люблю. Не говори глупостей. Все далеко не так весело… Ты что‑нибудь слышал о передаче дара?
— Что‑то очень смутное. Вроде как каждый колдун перед смертью должен передать свой дар кому‑нибудь, да?
— Почти, — серьезно кивнула Наташа. — Как все‑таки хорошо, что ты у меня такой начитанный, сам все знаешь. Моя бабушка была верховинской украинкой с Закарпатья. В деревне все знали, что она ведьма, и, когда мы с мамой приезжали к ней на лето, соседские дети дразнили меня ведьмачкой.
— Это нехорошо… Дети должны быть вежливыми и дружелюбными, а дразниться… ой! Ухо, ухо, ухо…
— Я тебя еще и не так покусаю! — возмущенно фыркнула она, тут же подарив мне утешающий поцелуй. — Ну, пожалуйста, отнесись к моим словам серьезно… Так вот, однажды зимой бабушка заболела. Мы с папой остались в городе, а мама уехала к ней, но не успела: бабушка умерла. Соседи говорили, что это была страшная смерть, она металась, кричала, словно боролась с кем‑то, кто душил ее… Уже не помню, какие там были сложности с похоронами, кажется, священник запрещал хоронить ее на кладбище, но в конце концов все уладилось. Мама продала дом со всем содержимым в собственность совхоза и очень сердилась, когда я расспрашивала о бабушке.
— Странные отношения для матери и дочери.
— Они всегда были напряженными. Бабушка не приняла папу и считала мамин выбор ошибкой. Она даже не писала нам. Меня любила безумно, считая, что я очень похожа на маму, и всегда дарила подарки. Вот так…
— И от бабушкиной любви тебе передалось ведьмовство?
— Дело в том, что, пока мама была на похоронах, на наш адрес пришла посылка. Папа сам получал ее на почте. Видимо, бабушка отправила ее сразу же, как заболела, или чуть раньше. Там лежали банки с вареньем, какие‑то травы, сушеные грибы на ниточке, вроде бы все… По крайней мере, так папа успокаивал разволновавшуюся маму, когда она вернулась. Он не знал, что там был подарок для меня. Между банками лежала коробочка, я ее схватила и спрятала в карман. Потом закрылась в детской и там посмотрела. Это была тяжелая серебряная цепь с необычным крестом из черного металла. Я сразу поняла, какая старая и красивая вещь у меня в руках. Я ее надела и…
— И?
— Не целуйся, ты меня отвлекаешь… Не целуй, тебе говорят!
— Извини, — покаялся я. — Что же было дальше?
— Я потеряла сознание. Папа говорил, что он очень испугался, услышав шум в моей комнате. Но, когда он привел меня в чувство, никакой цепочки на шее не было. А цепь я нашла уже утром следующего дня в том же кармашке платья.
— Значит, бабушка вложила в свой подарок всю ведьмовскую силу и таким образом передала ее тебе?
— Да. Когда мне исполнилось восемнадцать, я ощутила этот дар.
— Как именно?
— Я могу взглядом двигать предметы.
— Рядовой телекинез, — хмыкнул я.
— Могу летать.
— Обычная левитация.
— Могу колдовать.
— То есть уверять человека в том, что он видит то, чего нет? Подснежники посреди зимы, кролик в шляпе, белье из Франции и червонцы с потолка… Банальный гипноз. Девочка моя, ты находишься во власти глубоких заблуждений. Мой долг мужа и гражданина взять тебя за руку и отвести к хорошему психиатру, а уж там…
Вместо ответа она взглядом подняла со стола чашку остывшего чая и заставила ее медленно вылить содержимое мне за шиворот. С этого момента я ей поверил…

* * *

Потом она показала мне эту цепь, действительно, старое серебро с черными царапинками, тяжелое и холодное. Крест аккуратно вписывался в правильный квадрат, нижняя планка несколько изогнута вправо, верхняя — влево, но все равно это, несомненно, был крест. Металл мне неизвестный, черный, как чугун, но на ладони легче алюминия. Я попытался примерить, но жена отобрала, покрутив пальцем у виска.
— Может взорваться? — кисло пошутил я.
— Не умничай… Дара в нем уже нет, но рисковать не хочу.
— Боишься, что я стану колдуном?
— Милый мой, ну о чем ты говоришь?! — Она всплеснула руками и прижалась ко мне. — Ты хоть понимаешь, каково это — быть колдуном?
— Крибле, крабле, бумс! После чего появляются маленькие зеленые человечки и выполняют любое мое желание…
— Маленькие зеленые человечки появляются после второй бутылки без закуски. Послушай, ты у меня умница, красавец мужчина, вдобавок замечательный поэт, я тебя очень‑очень люблю! Не лезь, пожалуйста, куда не просят…
Она меня уговорила. Ей вообще легко это удается, я просто теряю голову от ее поцелуев. Каждый раз напоминаю себе, кто в доме хозяин, каждый раз даю слово обязательно настоять на своем и… Ей достаточно подойти и посмотреть мне в глаза. Только что веревки не вьет. Почему я так свято уверен, что она меня действительно любит?
И вот однажды в зимнюю ночь Наташа исчезла. Это произошло примерно через месяц нашей совместной жизни. Началось с того, что я проснулся от непонятной смутной тревоги — жены рядом не было. Подушка еще хранила аромат ее волос, но простыня с той стороны кровати уже была холодной. Я встал, нашарив в темноте шлепанцы, пошел в кухню, включил свет — никого… В туалете и ванной ее тоже не оказалось. Я бросился в прихожую — Наташина дубленка висела на вешалке, а зимние ботинки уютно прикорнули в углу. Ничего не понимаю, чертовщина какая‑то…
— Милый, ты где? — Голос моей жены раздался из спальни, заставив меня буквально подпрыгнуть на месте. Ничего не понимаю… Ее же там не было!!!
— Что с тобой? — сонно мурлыкнула она, когда я вновь залез под одеяло. — Ты же холодный весь! Иди ко мне, я тебя согрею…
Мы жадно прижались друг к другу, и, уже засыпая, я никак не мог понять, что за странный запах исходит от ее черных волос…
Второй раз это случилось дня через три. У нас не было четкого распорядка, кто когда встает, кто готовит завтрак, кто нежится в постели. На этот раз первым встал я, Наташа спала, свернувшись теплым комочком и натянув одеяло до самого носа. За окном шел снег. Я быстренько влез в штаны, прошлепал на кухню поставить чайник, а вернувшись, присел на краешек кровати, любуясь этой женщиной. Мне очень нравилось смотреть на нее спящую… Такую беззащитную, трогательно‑ранимую и безумно родную. Вот тут‑то я опять почувствовал режущий ноздри запах. Оглядевшись, я невольно склонился над безмятежно посапывающей женой, и… запах усилился! Он шел от ее волос… Резкий, душный запах псины! Нет, чего‑то очень похожего, но иного… более дикого, что ли… Наташа так неожиданно распахнула глаза, что я вздрогнул.
— А‑а‑а… это ты… — Она сладко потянулась, выпростав из‑под одеяла смуглые округлые руки. — Опять подглядываешь? Ну как тебе не стыдно, заяц… Сколько раз я тебя просила…
— Ты ничего не чувствуешь? — перебил я.
— Хм‑м… нет, а что? — Она недоуменно хлопнула ресницами.
— Здесь пахнет… собачьей шерстью или чем‑то очень похожим.
— Да?
— И пахнет от тебя, — пояснил я.
— Сережка, милый, ну что ты несешь? — мягко улыбнулась Наташа, забрасывая руки мне на шею. Одеяло скользнуло по ее груди, и я вновь почувствовал томительно‑сладкое головокружение. — Нет, погоди… Я — в душ!
Она выскользнула из моих объятий, как волна, и через некоторое время уже звала меня из кухни. Чайник закипел. Наташа доставала из шкафчика банку кофе. Она только что вылезла из ванны, и ее мокрые волосы источали аромат зеленых яблок. Ненадолго я забыл о странном запахе…
Наташа сама заговорила со мной в следующую же ночь, когда мы, горячие и усталые, пытались улечься поудобнее, чтобы хоть какую‑то часть этой ночи посвятить именно сну.
— Что‑нибудь не так?
— Любимая, ты у меня просто чудо… Живой огонь! Я никогда не встречал такой женщины.
— Не выкручивайся. — Она приподнялась на локте, заглядывая мне в глаза. — Ну вот зачем ты так со мной? Я же все вижу… — Что ты видишь?
— Ты опять принюхиваешься к моим волосам.
— Вовсе нет. Просто твоя голова лежит у меня на груди, я вдыхаю и выдыхаю, вот и создается иллюзия…
— Ты уверен, что тебе надо это знать? — перебила Наташа.
Я пожал плечами, мы помолчали.
— Ты прав. Конечно же ты во всем прав. Раз уж мы вместе, то ты имеешь право знать обо мне все. Я… я надеялась, что, может быть, ты не заметишь, но… У меня появились определенные проблемы.
— Тогда рассказывай. Пока мы едины — мы непобедимы! Ай! Ухо… не кусайся!
— Кусалась и буду кусаться! Вредина… Я с ним серьезно разговариваю, а он от меня дурацкими лозунгами кубинской революции отмахивается. Не буду говорить!
— Все, все, все… Смилуйся, государыня рыбка! Ты хотела поделиться со мной нашими проблемами.
— Нашими?
— Естественно, ибо как муж принадлежит своей жене, так и жена принадлежит своему мужу, — важно заключил я.
Наташа встала, подошла к окну и отдернула занавеску. На ультрамариновом небе, среди серебряной россыпи звезд, матово отсвечивал розоватый диск луны.
— Полнолуние…
Я смотрел на залитое холодным блеском тело моей жены, почти не дыша от немого восхищения. Она была так недосягаемо прекрасна, как мраморная статуя Венеры в Эрмитаже, как «Источник» у Энгра или «Утро» у Коненкова. Я бы мог назвать еще кучу имен и произведений искусства, но самое дивное творение самой природы стояло сейчас передо мной.
— Ты можешь хоть минуту не думать обо мне как о женщине?!
— Могу… после девяноста восьми.
— Дурак… только попробуй. — Она едва не прыснула со смеху, но вновь попыталась взять серьезную ноту: — Ты видишь, в небе полная луна. В такие ночи Силы Тьмы берут над нами особую власть. Я — ведьма, и я тебя люблю. Поэтому я ухожу далеко, далеко…
— Ничего не понимаю. Какие Силы Тьмы? Какая еще власть? Почему и зачем тебе надо куда‑то уходить?
— Затем, что я не всегда могу контролировать свои чувства. Затем, что звериные инстинкты берут верх, а я не могу себе позволить причинить тебе хоть малейший вред. Я ухожу в другие миры… И возвращаюсь почти тут же. То, что является целым днем там, здесь занимает меньше минуты. Умение сворачивать время — серьезный плюс ведьмовства. Раньше мне удавалось проделывать это незаметно, теперь ты стал замечать. Значит, время настало…
— Любимая, иди ко мне… — Я протянул руки в надежде, что она, как всегда, бросится ко мне в объятия, а уж там… в общем, вдвоем мы сумеем развеять ее депрессию.
— Нет… — Голос Наташи неожиданно наполнился пугающей грустью. — Не надо… пожалуйста. Просто посмотри. Ничего не говори, ничего не делай, даже не двигайся — смотри…
Она шагнула в центр комнаты, быстро вскинула руки вверх, запрокинула голову и на мгновение замерла в напряженной позе. Потом — неуловимое глазу движение, словно бы кувырок или кульбит через спину, и… в нашей спальне на ковре встала волчица! Я потерял дар речи, все тело словно сковало леденящим холодом страха, а дикий зверь втянул ноздрями воздух, пристально посмотрел на меня круглыми желтыми глазами, крутанулся на месте и исчез. Прошла невероятно долгая минута, пока Наташа вновь не оказалась на прежнем месте. — Теперь ты видел, теперь ты знаешь.
Я молчал. Она недоверчиво сощурилась, толкнула меня в плечо, а я повалился с кровати на пол, как пластмассовый манекен. Жена накинула халатик и бросилась к холодильнику за водкой. Через полчаса эффективных растираний мои мышцы пришли в прежнюю норму, но говорить я смог гораздо раньше. Правда, не помню, о чем конкретно я тогда так кричал. Кажется, ругался… Или молился?..

* * *

К вечеру следующего дня, за ужином, мы вновь вернулись к прежней теме. Первым не выдержал я, признаюсь…
— Любимая, это… ну, не очень больно?
— Нет. — Она сразу поняла, о чем я, и, отставив чашку, взяла мою ладонь в свои. Ее глаза были ласковы и печальны. — Почему ты спрашиваешь?
— Так… обычно в фильмах ужасов человека ломает, корежит, у него меняются формы, трансформируются кости и мышцы, растут зубы, лезет шерсть… Все это сопровождается жуткими криками, слезами, судорогами. Как это происходит у тебя?
— Наверное, это труднообъяснимо… В полнолуние я ощущаю своеобразный зов, словно сама кровь иначе движется в жилах, сердце бьется по‑другому, даже зрение меняется. Я вижу тонкие миры, ощущаю вокруг себя иную сущность вещей, запахов, цвета… Кожа становится такой тонкой, что кажется — ветер проходит сквозь меня. Потом мгновенный всплеск боли, сладкой до умопомрачения… Все человеческое исчезает — и я смотрю на мир глазами волчицы. Я оказываюсь в другом месте, другом измерении, другом мире, если хочешь…
— Эти… миры, они всегда разные?
— Да. Или, вернее, их несколько, иногда попадаешь в один и тот же. Это бывает лес, пустыня, заброшенный город. Я помню какие‑то смутные обрывки самых ярких впечатлений, в основном это связано с бегом за кем‑то или от кого‑то. Охота, погоня, бой. Когда происходит акт возвращения в прежнее тело, я не успеваю запомнить. Но это всегда бывает только здесь, только в этом мире. Там я не могу стать человеком, хотя убеждена — именно те миры насыщены магией до предела. Возможно, нам позволяют в них лишь заглянуть, но не разрешают в них жить.
— Нам? — немного удивившись, переспросил я.
— Нас несколько. Я иногда вспоминаю свой бег в стае. Среди настоящих волков были и волки‑оборотни. У них совершенно другой, по‑человечески осмысленный взгляд. Мы сразу узнаем друг друга и стараемся держаться подальше. Там есть огромный серебристо‑серый волк, его взгляд наполняет меня ужасом. Я не могу объяснить почему… Мне кажется, что я ощущаю исходящее от них зло. Мы разные… Если бы они могли меня догнать, то обязательно бы убили.
— Любимая, ты уверена, что от этого нельзя никак излечиться?
— Глупый… — Наташа опустила голову, нежно потерлась щекой о мою ладонь и грустно закончила: — Ты думаешь, я не пыталась? Я перепробовала все, даже ходила в церковь. Кончилось тем, что один священник убедил меня согласиться на экзерсизм. Он утверждал, что ночью в церкви путем специальных молитв ему наверняка удастся изгнать из меня дьявола. Я оказалась такой дурой, что пошла… Когда наступила полночь, я разделась и встала у алтаря, этот тип пошел ко мне, пуская слюну от похоти… Как меня не стошнило?! Потом был мгновенный переход… Вернувшись в свое тело, я обнаружила его тихо скулящим под какой‑то скамьей. Он прижимал к груди правую руку, располосованную волчьими клыками…
— И это священник?!
— Он тоже человек, не стоит его осуждать.
— Знаешь… — Я замолчал, не в состоянии четко сформулировать обуревавшие меня чувства. — Я очень хочу тебе помочь. И очень за тебя волнуюсь… не бегай там… где попало.
— Родной мой, милый, единственный… Никогда за меня не переживай, я же ведьма.
— Ты — моя жена, — строго напомнил я. — Не будешь слушаться — применю физическую силу!
— Прямо сейчас? — кокетливо изогнулась она.
— Слушай, а мне как‑нибудь нельзя с тобой?
— Нет. Ни‑ког‑да! Даже думать об этом не смей.
— А что? Ты — ведьма, я переквалифицируюсь в колдуны. Почему тебе можно, а мне нельзя?
— Так, Сергей, слушай меня внимательно. — Ее голос заметно похолодел, а в глазах мелькнули недобрые искорки. — Если ты меня любишь, если ты хочешь, чтобы мы были счастливы, — обещай мне никогда не лезть в Темные миры!
— Обещаю. А что такое Темные…
Тут она встала с табуретки и поцеловала меня. Около часа мы были очень заняты… Смутно помню, о чем она еще просила; я, конечно, все обещал. Да Боже мой, разве возможно отказать такой женщине?! Меня слегка напрягало, что я так легко забыл свои клятвы, или, вернее, сами клятвы‑то я помнил, а вот по поводу чего… Но, с другой стороны, ведь всегда можно переспросить. Если бы я только знал, как скоро…
Проснувшись утром, я тихо встал с кровати, чтобы не разбудить еще дремлющую жену. Поставив чайник, я прошел в ванную, умылся, почистил зубы, выйдя, вновь завернул на кухню взять все необходимое для романтичной подачи кофе в постель. Но, видимо, шум воды или скрип двери разбудил Наташу. Она уже открыла глаза и сладко потягивалась, когда я вошел.
— Доброе утро, милый… — Договорить она не успела: взглянув на ее лицо, я выронил поднос. Чашки вдребезги, сахар рассыпался по полу, сгущенное молоко медленно вытекало из уцелевшей розетки… Губы моей жены были перепачканы подсохшей кровью!
Она все поняла. Подхватив халат, опрометью бросилась в ванную, а через пару минут сквозь плеск воды мне послышались сдавленные рыдания. У меня самого был такой шок… Я всерьез задумался о том, каково интеллигентному человеку в действительности связать свою жизнь с настоящей ведьмой. Происходящее начинало слегка действовать на нервы, а если честно, то я впервые почувствовал признаки скользкого, безоглядного страха… Потом мне стало стыдно. Мои покойные родители никогда не простили бы своему мальчику трусости. «Сон разума рождает чудовищ…», по знаменитому офорту Гойи. Разберись, а уж потом бойся, если и вправду есть чего. В действительности ни один мир не в состоянии показать нам таких ужасающих монстров, которых рисует наше же воображение. Не знаю, как я должен был поступить в данной ситуации: устроить допрос с пристрастием, все простить и забыть навеки, просто пожалеть, немедленно развестись, отправить ее в монастырь на покаяние или в научный институт для серьезного изучения… Не знаю. Ясно было одно — ей плохо. Я пошел в ванную. Она сидела на холодном кафельном полу, закрыв руками лицо, и тихо по‑девчоночьи ревела. Я сел рядом, силой подтянул ее к себе, и на моей груди она разрыдалась еще более бурными слезами. Возможно, я что‑то говорил, как‑то пытался утешить… Все слова забылись, вряд ли они были важными и многозначительными. Те, у кого на руках хоть раз безоглядно плакала любимая женщина, меня поймут. Можно говорить все, что угодно, значение имеют не сами слова, а их тональность. Я убаюкивал ее своей неуклюжей лаской, и вскоре Наташа притихла, лишь иногда судорожно‑нервно вздыхая. Мне не хотелось ее расспрашивать. Если она так рыдала, то, значит, положение на самом деле куда хуже, чем я мог бы предполагать…
Она отводила взгляд, словно боясь прямо посмотреть мне в глаза. Я легко поставил ее в ванну и заставил принять теплый душ. Сам растер полотенцем, обернул в махровую простыню и на руках унес в кухню. Она все время молчала, но, когда я попытался усадить ее на табурет, чтобы налить чаю, тихо попросила:
— Не отпускай меня, мне страшно… Тогда я осторожно сел сам и постарался поуютнее устроить ее на моих коленях.
— Расскажи, тебе легче станет.
— Но ты же видел… ты же сам все видел…
— Не надо. Не кричи и не плачь больше. Я не брошу тебя одну. Только, пожалуйста, расскажи мне все…
— Я… я же почти ничего не помню… — сбивчиво заговорила она, шмыгая распухшим от слез носом. — Там был город… мы куда‑то бежали стаей. Потом я отстала, мне почудился запах страха из дверей какого‑то дома. Я вошла… город давно заброшен, там никто не живет, но здесь оказалась девочка. Маленькая, очень худая и бледная, лет пяти… Она испугалась и закричала. Кажется, на ее крик пришли другие волки, те… оборотни.
— Что было дальше?
— Не знаю… не помню… я не могла… Боже мой, неужели на моих губах была ее кровь?!
Наташа смотрела на меня совершенно безумными глазами, а я не знал, что ей ответить. Наверное, она надеялась на то, что я большой, умный и сильный, что все само собой как‑то исправится, сладится, изменится, если еще крепче прижаться ко мне, то все снова станет хорошо. Я гладил ее по голове, как ребенка, которому приснился страшный сон.
— Сережа! У тебя дрожат руки…
— Я знаю, любимая… не обращай внимания, это нервы.
— Ты… из‑за меня?
— Конечно. Я, наверное, никогда не смогу не принимать твои проблемы близко к сердцу. Я волнуюсь за тебя…
— Завтра луна пойдет на убыль.
— Слабое утешение… А что мы будем делать в следующем месяце?
— Не знаю…
— Послушай, — вдруг вспомнил я. — Но ведь астрономически полнолуние длится лишь одну ночь, если быть точным, даже несколько часов. Почему же ты превращаешься в волчицу уже почти неделю?
— Это зов. Пока глаз человека видит полную луну — Силы Тьмы берут свое. Обычно именно семь дней каждого месяца мы приобретаем возможность перекидываться в зверя. Хотя я… о чем говорю? Какая возможность? Можно подумать, что кто‑нибудь спрашивает наше мнение… Чужая воля безжалостно превращает меня в волка и выбрасывает в неведомый мир. Любимый, — Наташа вновь пристально вгляделась мне в глаза, ее черты исказились болью, — я не могла убить ребенка! Ты веришь мне?
— Верю.
Я не лгал ни ей, ни себе. Где‑то глубоко в подсознании зрела твердая уверенность, что моя жена ни в чем не виновата. Да, кровь… Да, на ее губах… Да, она — ведьма. Но она моя жена, и я буду последним подонком, отказывая ей в помощи и защите. Что‑то не так в том неведомом мире. Разберемся без суеты…

* * *

— Не отпускай меня туда, ладно? — по‑детски наивно просила Наташа. Мы по‑прежнему сидели на кухне. Она уже успокоилась, слезы высохли на щеках, и только припухшие веки выдавали, сколько ей пришлось сегодня плакать. Я заставил ее немного поесть, достав из холодильника остатки рыбного салата и помидоры. Помидоры вообще были ее слабостью. Она рассказывала, что однажды, читая книгу, в течение полутора часов неторопливо съела целое ведро ярко‑красных «яблок любви». Думаю, это было правдой, в дни ее плохого настроения я покупал хотя бы один помидор и сразу становился в ее глазах самым замечательным мужем на свете. После кофе она еще раз повторила:
— Я не хочу туда больше, я боюсь…
— Девочка моя, нас никто не сможет разлучить. Мы что‑нибудь придумаем. Обязательно должен быть способ как‑то избавиться от этого проклятия. Давай поищем по библиотекам, я прочел массу умных книг, что‑то подобное там наверняка встречалось, просто надо вспомнить и найти. Этой ночью я крепко‑накрепко прижму тебя к себе и ни за что не отпущу!
— А если я превращусь в волчицу?
— Тогда я тебя поцелую, и проклятие злой колдуньи развеется как дым!
Она улыбнулась вместе со мной:
— Ах, Сережка, какой же ты все‑таки родной…
— Стараюсь… налить еще чашечку?
— Ага, с лимоном, пожалуйста.
Я встал у нее за спиной, зажег газ и… увидел застрявший в Наташиных волосах клочок серой шерсти. Волчья? Не долго думая, я вытащил его и бросил в пламя горящей конфорки! Шерстинки мгновенно сгорели, оставив в воздухе удушливый запах…
— Что ты сделал?
— Там у тебя зацепились несколько волосков волчьей шерсти и…
— Ты их сжег?! — Наташа мгновенно вскочила с табуретки, схватила меня за грудки и совершенно безумным голосом закричала: — Что же ты наделал?! Дурак… Господи, какой же ты дурак! Это… этого нельзя… Ты ведь погубил меня, понимаешь?! Я — ведьма, оборотень, а ты сжег мою шерсть…
— Глупости! Успокойся, пожалуйста. Уверяю тебя, ничего страшного не произошло. Сейчас я открою форточку, и весь запах уйдет…
— Зов… опять зов… — Она отвела взгляд, ее слова становились все тише и тише. — Ты опоздал… вернее, мы опоздали… Сережа, Сереженька, Сережка мой… прощай, любимый!
В ту же минуту она исчезла. Просто как будто никогда и не стояла рядом. Я обмер… Все произошедшее было слишком нереальным для того, чтобы в это можно было поверить. Не мог же я в самом деле воспринять всерьез непонятное исчезновение собственной жены только из‑за того, что какой‑то клочок собачьей или волчьей шерсти сгорел в синем пламени газовой конфорки? Это… глупо, в конце концов! Мне совсем не улыбается отождествлять себя с недалеким Иваном‑царевичем, поспешно спалившим лягушачью шкурку в русской печи. Тем более что ему‑то, оказывается, лишь три дня подождать надо было. А в моем случае сроки значения не имели.
В какой‑то тупой растерянности я опустился на табурет и просидел так не меньше часа. Все мысли неуклонно сводились к одному — ее здесь нет. Дальше — больше… Я начал нервничать. Что, если в ее исчезновении действительно виноват только я? Где она? Куда пропала? Когда теперь вернется и вернется ли вообще? Почему она со мной попрощалась?.. В том же отупелом состоянии я прошел к холодильнику, достал начатую бутылку водки и вернулся к столу. За ним уже сидели двое. Белый и черный. Оба с крылышками, у одного на манер лебединых, у другого — типа нетопыря. На лицо совершенно одинаковые, как близнецы, различались лишь цветом волос и прической. Белый — с роскошными льняными кудрями, художественно спадающими на плечи. Волосы черного гладко зачесаны назад, открывая большие залысины у висков, и перехвачены резинкой на затылке. Оба в длинных одеждах, у одного серебристо‑белая парча, у другого — «мокрый шелк» иссиня‑черного цвета. Мне было все равно, я уже во все верил. Такое бывает в двух случаях: либо переутомление мозгов, либо пьяные галлюцинации. Скорее первое, так как еще не пил вроде…
— Водочка? Разливаем на троих! — с ходу предложил черный.
— На двоих, — поправил белый. — Лично я пить не буду и ему не советую. Такая мерзость…
— Не слушай его! — подмигнул мне черный. — Давай хряпнем по маленькой. Кровь разогреем, а этот зануда пусть завидует…
— Фармазон! Тебе должно быть стыдно! У человека горе, а ты на что его толкаешь? Ох и любите вы все прибирать к рукам заблудшие души… стоит бедолаге хоть один раз споткнуться — ты уж тут как тут!
— Слушай, Циля… — угрожающе нахмурился тот, что с хвостиком. Только теперь я обратил внимание на маленькие рожки у него на лбу.
— Анцифер! Прошу обращаться ко мне по полному имени, — вежливо, но твердо потребовал его оппонент, и нимб над его головой засиял, как неоновая реклама. Я вздохнул, развернулся и направился в комнату. Когда в твою квартиру запросто приходят черт с ангелом обсудить собственные проблемы — еще полбеды, но если ты пытаешься с ними общаться — это уже шизофрения. Спасибо, я пока в своем уме…
— Эй, ты куда?
— Вот видишь, до чего человека довел…
— Ну ладно, сам уходишь, бросаешь гостей, хорош хозяин… но бутылку‑то зачем уносить?! — Стыдись!
— А чего? Он же сам ее достал, чего же теперь зажиливать?!
— Сергей Александрович! — Тот, что в белом, догнал меня на пороге комнаты и извиняющимся тоном попросил: — Вы уж не сердитесь на нас, вернитесь, пожалуйста. Простите, Христа ради, что без приглашения, но ведь, с другой стороны, и обстоятельства чрезвычайные. Вы вот переживаете очень, а психика у поэтов такая ранимая… Не приведи Господи, руки на себя наложите, как же можно?
— Можно, можно!.. — донеслось с кухни. — Валяй, Серега, не трать времени на болтовню. Семь бед — один ответ! Все равно тебе с твоими грехами Рая не видать как своих ушей, редактора стихи зажимают, серьезная поэзия в упадке, народ больше «чернуху» читает — ради чего жить? Иди сюда. Давай выпьем, а потом я тебе покажу, как петлю со скользящим узлом на гардины ладить.
Это меня добило. Я очень незлобивый и добропорядочный человек, но когда собственные галлюцинации перешагивают все границы и начинают над вами же издеваться…
— А не пошли бы вы оба?..
— Что?! — Они так удивились, что у белого захлопали ресницы, а у черного встал дыбом хвостик. Какое‑то время мы втроем пристально разглядывали друг друга.
— Циля?
— Анцифер!
— Не важно, отбросим формальности… По‑моему, он в нас не верит.
— Ничего удивительного, у человека большое горе…
— Ха! Да он первый мужчина в мире, считающий исчезновение собственной жены горем… Другой бы на его месте уже отплясывал румбу от счастья!
— Какой ты все‑таки циник, Фармазон!
— Но ведь она же ведьма?!
— И что с того? Он ее муж, а как сказано в Писании: «Жена да спасется мужем своим…» Сергей Александрович, ну пройдемте же на кухню. Там у вас уютно, я, признаться, и чайничек успел поставить. Фармазон, выключи, слышишь — свистит?!
— Ну на фига ему чай? Циля, давай…
— Мое имя — Анцифер!!! — грозным, но тонким голосом взревел тот, что в белом, а нимб над его головой принял цвет раскаленного железа. — Я требую от тебя, нечистый дух, должного уважения и соблюдения элементарных норм вежливости!
— Ша! Ладно, ладно… не горячись! — примиряюще поднял руки вверх черный. — Что я такого сказал? Ну хорошо, я жутко извиняюсь… Все довольны? Просто мне тоже хочется помочь человеку, он же так и не выпускает из рук эту несчастную бутылку. А ну, поставь ее на стол!
— Ребята, у меня жена пропала, — неожиданно для самого себя сказал я.
Близнецы сразу прекратили пререкания. Белый усадил меня на табуретку, а черный, завладев наконец вожделенной водкой, быстренько раздобыл рюмочки, заботливо разлил на троих и даже ухитрился успеть намазать бутерброды.
— Позвольте представиться — Анцифер. Светлый дух, прообраз ангела‑хранителя, некая чистая и возвышенная субстанция вашей собственной души.
Я был слишком потрясен исчезновением Наташи, чтобы хоть для вежливости изобразить некоторое подобие удивления. Поэтому просто кивнул.
— Фармазон! — хлопнул меня по плечу второй. — Все то же самое с точностью до наоборот. Темный я… Все, что есть в вашей душе грязного, низменного и порочного, в моей высокой компетенции. Ну, так чего ждем, Александрыч? Давайте‑ка все по маленькой в честь знакомства.
Я автоматически чокнулся с ними, опрокинул рюмочку и закашлялся. Водка не моя стихия, в холодильнике ее держали исключительно как растирание от простудных заболеваний. Анцифер пил медленно и деликатно, не забыв себя осенить крестным знамением. Фармазон же, наоборот, тяпнул с лихостью и удальством, говорившим о большом опыте. Я посмотрел на одного, на другого… Черт и ангел, добро и зло, свет и тень, водка и белая горячка. С одной‑то рюмки? Я обхватил голову руками…
— Может, споем? — предложил черный.

* * *

К обеду мы были уже закадычными друзьями. Правда, водку приканчивал в основном Фармазон, каждый раз зверски ругая нас с ангелом за «сопливую интеллигентность» и регулярно утверждая, что он не алкаш в одиночку пить. Но мы были непреклонны, налили еще по стопочке, а больше — ни‑ни… Стоп — самое главное! Они сказали, что могут мне помочь.
— Нет, вернуть твою Наташу мы не можем, но если Циля… пардон! Анцифер готов обеспечить нам свободное продвижение в Темных мирах, то я бы предложил рискнуть.
— Фармазон, как всегда, недоговаривает, — задумчиво ответил белый дух, когда я с надеждой повернулся к нему. — Моя задача сохранить и приумножить все светлое и доброе в твоей душе, а Темные миры отнюдь тому не способствуют. Почему туда попала твоя жена? Потому что она ведьма, оборотень. Суть — нечисть…
— Блин! Циля, человек просит твоей помощи, а вовсе не интересуется твоим мнением о его супруге!
— Примите мои извинения, Сережа… возможно, я несколько погорячился. Но на самом деле вся проблема в том, что, как дитя света, я могу лишь вытаскивать тебя из критических ситуаций, но никак не толкать в них же.
— Не понял…
— Короче, Серега, — наклонился ко мне черт. — В неприятности тебя втравливаю я. Эй ты, мотылек белобрысый, ты ведь именно это хотел сказать?! Правильно, все так и есть… В общем, в Темные миры я тебя отправлю одной левой, но вот вернуть обратно не смогу… Ибо это был бы уже хороший поступок! Так что твой обратный билет — вот этот занудливый тип в белом. Если ты его уговоришь, тогда по рукам.
— Анцифер, пожалуйста, поедемте со мной.
— Сереженька, ну как же я могу?! Я тебя оберегать должен от таких поступков, а вместо этого пущусь шнырять в одной компании с чертом с целью розыска ведьмы?! Ты представляешь, что поднимется наверху? Да меня уволят в один момент или разжалуют в какого‑нибудь музейного хранителя лет на четыреста.
— Простите, — извинился я. — Конечно, это моя проблема и с моей стороны было бы крайне эгоистично настаивать на вашем участии в этой экспедиции. Тем более что последствия действительно могут оказаться для вас печальными и необратимыми. Я пойду с Фармазоном.
— Вот и ладушки! — обрадовался нечистый дух. — Только давай переоденься по‑быстрому, а то в майке, спортивных штанах и тапочках у тебя не совсем походный вид.
— Минуточку! — вмешался ангел. — Ты что же, собрался уйти в Темные миры в обнимку с этим рогатым интриганом и надеешься вернуться?! Да он погубит тебя при первом же удобном случае, а потом еще получит награду в Аду за успешно проведенную операцию. Нет, дорогой друг, один ты с ним не пойдешь!
— А на фига было выламываться! — взвился Фармазон. — Поздно, батенька, поздно… Он уже все решил. Пойдем, Серега! Ты увидишь, кто тебе друг, а кто… хвост собачий.
— Сергей, не смейте!
— Ха‑ха‑ха! А шишулю под носулю?..
— Да прекратите же вы оба! — прикрикнул я, хлопая ладонью по столу, спорщики разом прервали диспут, уставясь на меня со здоровым недоумением. — Фармазон, если вы действительно способны отправить меня туда, куда унесло Наташу, сделайте это сию же минуту! Анцифер, если вы не со мной, то, будьте добры, приглядите за квартирой и отвечайте на телефонные звонки. Меня могут спрашивать из издательства. Свою жену я отыщу сам, ничьей помощи в данном случае не требуется. Так что, сделав свое дело, ваш оппонент может вернуться сюда же и вновь продолжить спор, который ведется с начала мироздания. Но меня — увольте! Слушать ваши вечные препирательства, когда ей, быть может, требуется моя помощь… Я пошел одеваться.
Увидев меня через некоторое время, мои гости сначала ахнули, а потом повалились на стол, задыхаясь от дикого хохота… Если бы они не были бессмертными, то наверняка бы умерли от смеха! Я стоял дурак дураком в своем лучшем костюме настоящего турецкого производства, дорогих ботинках, серой рубашке с воротником‑стоечкой и строгим галстуком на шее. Еще у меня был с собой зонт, на всякий случай пальто и шапку я еще не надел. Анцифер, едва дыша, всхлипывая, почти лежал на столе, из его глаз катились крупные слезы.
Фармазон сполз с табуретки на пол, уже не в силах смеяться, а лишь тихо повизгивал, схватившись за живот. Ей‑богу, я был готов обидеться… Ангел пришел в себя первым:
— Простите, Христа ради… очень прошу, простите нас, Сереженька, но… Ой, не могу, хи‑хи‑хи…
— Не, не… Серега, все о'кей! — размазывая по щекам счастливые слезы, выдохнул нечистый. — Вот так и отправляйся… Там… тамошние дамы упа… упи… от восторга! Гы‑гы‑гы…
Я, улыбаясь, пожал плечами. Во‑первых, глядя на их веселье, и самому не давиться от смеха было почти невозможно. Во‑вторых, мама всегда учила меня, что если впервые идешь в гости в малознакомое общество, то лучше все‑таки выглядеть поприличнее.
— Так я был одет в тот день, когда мы познакомились… Что‑нибудь не так?
— Уф, все так… Шут с ним, Анцифер, пусть идет. Там, на месте, переоденем во что‑нибудь соответствующее эпохе.
— Справедливо. Что‑то мы и в самом деле чересчур развеселились. Разве можно было ожидать, что он явится в рыцарских доспехах или герцогском камзоле с буфами, бобровой оторочкой и золотой цепью на шее?
— Факт, тогда бы мы валялись на полу не от смеха, а от удивления. Все в порядке, Лександрыч, не серчай на нас.
— Да ладно…
— В самом деле, Сергей, не сердитесь, пожалуйста. Я попробую объяснить вспышку нашего несанкционированного веселья, — окончательно успокоился белый ангел. — Все дело в том, что Темные миры являют собой хаотическое нагромождение пространств, эпох и вселенных. Можно перемещаться почти свободно из одного времени в другое. Для определенных времен ваш элегантный костюмчик может — показаться… как бы несколько оригинальным, что ли… Хотя, с другой стороны, возможно, ваша дражайшая супруга отыщется на первом же перекрестке, тогда вообще не возникнет никаких проблем.
— Анцифер, вы постоянно сбиваетесь с «ты» на «вы» и наоборот. Мы ведь вроде договаривались, обращайтесь ко мне на «ты», как Фармазон, — предложил я.
— Да, спасибо. Я так и стараюсь, но когда волнуюсь, то всегда немного путаюсь.
— Циля, ты лучше бы не пудрил мозги парню, а дал мне возможность самому рассказать ему про Темные миры.
— Да ради Бога, Зоня…
— Кто?! — аж побурел черт.
— Зоня или Фарик, как тебе больше нравится? — невозмутимо ответил ангел. Фармазон попыхтел, собираясь с достойным ответом, потом махнул рукой и переключился на меня:
— Темные миры суть лишь отражение или отображение реально существующего мира, но растянутое во времени и пространстве. Я, естественно, имею в виду тот мир, где ты в настоящий момент проживаешь. Он один, для тебя. Для нас — один из многих. Свет, ложась на предмет, заставляет его отбрасывать тень. Присутствие истинного Бога в вашем мире породило тысячи лжебогов в так называемых «тенях». Мы именуем их Темные миры. Их множество, отличаются от вашего лишь чуть измененной трактовкой знаменательных событий. Например, в одном шотландцы победили Карла и завоевали всю Англию. В другом не прошла Великая французская революция. В третьем Ленин провалился под лед и утонул при попытке перехода Финского залива. В четвертом Вторую мировую выиграл Китай. В пятом Америка подорвалась на своих же ядерных ракетах, ну и так далее.
— Общая суть мне понятна, — кивнул я. — Но где конкретно вы посоветуете мне искать Наташу?
— Вот это самый сложный вопрос. Она ведьма, значит, вполне возможно, что ее выбросит в те миры, где магия победила науку. Без колдовства оборотням не выжить. Я бы предположил черное средневековье, времена первых крестовых походов, языческую Русь, засилье инквизиции и даже древние храмы ацтеков.
— Еще вуду в Африке, — вставил Анцифер.
— Да, и вуду, конечно… Ее могло выбросить в любую из этих «теней». При правильной организации поиска наши шансы на успех где‑то три к ста сорока. И то только в том случае, если этот чистоплюй будет вытаскивать нас за уши из слишком криминогенных зон. Хотя я был бы готов на время забыть свою злопакостную натуру и дать добрый совет. Серега! Да мало ли баб на свете?! Одной больше, одной меньше?.. Хочешь, я сам тебя с тако‑ой девочкой познакомлю…
Я сжал кулаки, но Анцифер остановил меня;
— Сережа, будь по‑вашему, я иду.

* * *

— Значит, так… — продолжали уже получасовую консультацию полярные стороны моей души. — Старайся не выделяться из толпы. Ничего не трогай и никуда не лезь. Знание языка даруется автоматически. С пониманием местных законов, обычаев и традиций кухни — несколько сложнее, но ты ведь изучал историю в школе? Вот и ориентируйся по эпохе. В случае чего мы, конечно, рядом. Только не жди от нас чисто физической помощи — мы советчики. Темный и светлый, но все же советчики…
— Ребята, один вопрос, почему она вообще пропала? Это из‑за того, что я сжег тот злосчастный комочек волчьей шерсти?
— Скорее всего, да, — подумав, ответил ангел. — Ты же знаешь подобные параллели в русских сказках. Главный герой сжигает лягушачью кожу, змеиную шкурку или утиные перья, а результат всегда один — возлюбленная исчезает с упреками…
— Не забыв уточнить, где конкретно ее следует искать! — ехидно вставил Фармазон. — Ох уж эти женщины… Разыгрывают целые спектакли, а мы, лопухи, верим…
— Видимо, все дело в том, — строго глядя на перебившего его черта, продолжил Анцифер, — что, уничтожая в этом мире какую‑то часть оборотня, принадлежавшего, пусть даже временно, иному миру, мы нарушаем саму структуру пространственно‑временных отношений. Огонь вообще очень мощная силовая единица в борьбе с любым видом магии. Недаром святая инквизиция во все века предпочитала костер топору и веревке. Вода лишь смывает с человека последствия воздействия тех или иных сил, огонь же уничтожает их полностью.
— Предлагаю эксперимент! — вновь влез в разговор неугомонный Фармазон. — Зажигаем газ, а в качестве подопытного кролика используем нашего общего друга…
С этими словами он неожиданно ловко вырвал перышко из белоснежного крыла ангела и сунул его в синеватый пламень. Анцифер даже вскрикнуть не успел — миг, и ангела не стало!
— Ну что, пошли?
— Куда? — опешил я. — А как же…
— Ерунда! — успокоил черт. — Он сейчас в своем мире, в Раю, у престола Господа. Не волнуйся, если что, нагонит в дороге. Да не тяни же, Серега! Ты намерен спасать свою жену или нет?!
— Да. Идем, — решился я. Нечистый довольно улыбнулся, взял меня за руку и повел в прихожую к двери.
— Так‑с… значит, если хлопнуть — замок сам защелкивается. Ключи не забыл? Тогда вперед.
Он толкнул меня в дверной проем, сзади раздался характерный звук сработавшей «собачки», а перед нами… Господи Боже, где мы? Нас перенесло в глубокую ночь, на небе горели незнакомые созвездия, и серп луны отсвечивал оранжевым. Мы находились в каком‑то поле, впереди, прямо нам навстречу, двигалась непонятная процессия. Мрачная колонна людей с горящими факелами что‑то несла, распевая тягучую песню. Они были одеты в длинные черные балахоны с капюшонами и производили несколько траурное впечатление.
— Похоже на Испанию средних веков, — хладнокровно пояснил мой спутник. — Крестный ход, что ли? Ты бы поинтересовался тут насчет своей Наташи. Если это и вправду монахи ордена иезуитов, то они должны знать обо всех оборотнях, рыщущих окрест.
Послушавшись его совета (ей‑богу, все повествование могло закончиться на этой фразе), я смело шагнул вперед:
— Добрый вечер, господа монахи!
Колонна остановилась как вкопанная. Впереди‑идущие сбились с шага: по‑видимому, появление незнакомого человека у них на пути было большой редкостью. Через минуту отделились двое и настороженно шагнули ко мне:
— Что тебе нужно, колдун?
— А… извините за беспокойство, — не сразу нашелся я: они просто сбили меня с толку таким обращением. — Дело в том, что я впервые в ваших краях…
— Говори, что тебе нужно, проклятый колдун! — грозно возвысил голос один, а другой махнул рукой остальным монахам. Прежде чем я собрался с ответом, меня взяли в кольцо горящих факелов.
— Господа? Товарищи? Граждане? Братья? О! Братья! Я вовсе не колдун, я поэт, к тому же из другого мира. У меня пропала…
Договорить мне не дали. Люди в капюшонах резво бросились вперед и без боя взяли меня в плен. Почему без боя? Ну, во‑первых, я не сопротивлялся, во‑вторых, их все равно больше, а в‑третьих, попытавшись воззвать за помощью к Фармазону, я обнаружил полнейшее отсутствие такового! Какой смысл драться в одиночку? Мне стянули руки за спиной, завязали полоской ткани рот и бросили в мрачную черную телегу типа катафалка, запряженную двумя дряхлыми лошадьми. Процессия поволновалась еще немного и вновь продолжила свой путь. Я чувствовал себя… неплохо. Знаете, мне казалось, что могло бы быть и хуже. А так… они идут — я еду, они дышат пылью, поднимаемой сотней ног, — я же свежим ночным воздухом, они наверняка промаршируют всю ночь, а я могу позволить себе вздремнуть. Покачивания телеги так убаюкивали… Почему бы и нет? В жизни пленника есть свои приятные моменты, и я не преминул ими воспользоваться. Сны были сумбурными… То Наташа в красном платье с открытыми плечами скакала верхом на поджаром доге во главе стаи волков, то черт Фармазон долго объяснял мне разницу между теорией и практикой иудаистской религии времен императора Нерона, то я сам с кем‑то играл в карты, а потом стрелялся на дуэли из‑за женщины, которую в глаза не видел, к тому же меня, кажется, там и убили. Всего не упомнишь, обрывки какие‑то… Проснулся уже поздним утром, сказывалось нервное перенапряжение, обычно я встаю не позже восьми. Причем, проснувшись, открыл глаза уже не в телеге, а в каменном сыром подземелье, на охапке соломы, без всяких веревок, вполне выспавшийся. В принципе, особенных волнений не было. Все‑таки я много читал и, как оказалось, вполне логично решил, что меня в любом случае сначала допросят. Так и произошло. Вскоре раздался скрежет отодвигаемых засовов, и в камеру вошел благообразный старичок в белой рясе с откинутым капюшоном в сопровождении двух дюжих стражников.
— Встаньте, сын мой.
Я подчинился, почему бы и нет. Старец недолго, но внимательно вглядывался в мои глаза, потом его лицо смягчилось, он покачал головой и вынес вердикт:
— Этот человек не колдун.
— Конечно нет. — Я попытался завязать беседу. — Вы, по‑видимому, священник? А я писатель, в смысле — поэт… или как там по‑вашему… Бард? Менестрель? Так вот…
— Вы — язычник? — переспросил старик.
— Нет, как можно. Я — православной веры. В смысле — христианин. Просто у меня сейчас некоторые проблемы… Видите ли, я женат на ведь…
— Накормите его, — даже не дослушав моих слов, приказал старик. — А затем приведите в зал суда.
Все трое развернулись на выход. Вскоре после того, как они ушли, в камеру заглянула невысокая женщина преклонных лет. Она положила передо мной черный хлеб и поставила кружку с теплой водой. Я поблагодарил. Она покачала головой, пробормотала что‑то вроде: «Бедняжка, да за что ж такого молодого…» — и ушла.
— Все это фигня! — раздался ворчливый голос сзади. — Ничего они тебе не сделают… У них доказательств нет! Че там принесли?. Хлеб и вода? Ба, какое ужасающее скупердяйство! Узник твоего ранга не должен так питаться. Серега, не унижайся, дай сюда!
— Э‑э‑э, минуточку! — Я успел спрятать горбушку за спину, и крючковатые пальцы Фармазона схватили пустоту. Нечистый дух поморщился, философски вздохнул и критическим взглядом обвел стены моей темницы:
— Да… не «Гранд‑отель», что‑то сыровато у тебя здесь, братец…
— Это точно, по мне кажется, ты хотел поговорить о другом.
— О чем? — мило удивился он, а у меня откуда‑то появилось желание молча ударить кулаком промеж этих наивно‑невинных глаз. С трудом сдержав свой недостойный порыв, я напомнил:
— Ты хотел рассказать о том, почему бросил меня одного на дороге. Я по твоему совету попытался выяснить, что почем, так меня окружают, вяжут, везут неизвестно куда, бросают в тюрьму, а тебя нет как нет! Кто вообще втравил меня в эту авантюру?!
— Стыдно задавать провокационные вопросы голодающему, — попытался перевести тему Фармазон.
— Ту не манж па сис жур? — подковырнул я. — Подайте бывшему члену Государственной думы!..
— Ты че прицепился? Че я тебе сделал?
— Ты меня бросил!
— Ну ни фига себе… Там прется толпа католических монахов с гробом и святыми мощами, у каждого на шее крест, в кармане Библия, во фляжке святая вода — и я же еще должен был им показываться?! Что ж я, сам себе враг? Да любому черту святая вода хуже, чем человеку серная кислота натощак! Я обещался тебя сюда провести?.. Провел. А что я голову положу за твое семейное благополучие — мы не договаривались!
— Ну ты и жук… — с невольным восхищением протянул я. — Оставил меня одного с агрессивными священнослужителями, сам в кусты и носу не кажет, а как только дело к завтраку, сразу набежал на готовенькое?
— Жмот! — обиделся Фармазон.
— Ничего не знаю, это моя тюремная пайка. Вот тебя посадят, тогда и получишь.
— Стыдно… стыдно! А еще культурный человек называется… Поэт! Слово‑то какое, если вдуматься… высокое слово. Член Союза писателей! Тьфу, да за что ж тебя так обозвали… Ладно, Сергей Александрович, чего вам, собственно, от меня надо?
— Ничего, — бросил я, демонстративно откусывая кусок горбушки.
— Как ничего? — опешил он.
— А так. Я прозрел. У меня на многое открылись глаза. Я же христианин, помнишь? Мне от нечистого, с рожками и хвостом, ничего не надо.
— Э‑э‑э… ты, того‑этого, не дури! Все понимаю, жена бросила, в дороге устал, кормежка свинская, чего не наговоришь в таком состоянии… Не волнуйся, я с тобой. Не горюй, Сергунь, щас быстренько чего‑нибудь сообразим. Мы ж вдвоем сила! Ты только меня держись, не пропадешь.
— Ах, Фармазон, Фармазон, опять туманишь голову нашему дорогому хозяину. И за что нам тебя дали, чем мы такое наказание заслужили? Неисповедимы пути Господни…

* * *

Позади меня, грустно улыбаясь, стоял белый ангел. Сначала я обрадовался, а потом мне стало стыдно. Анцифер понимающе вздохнул:
— Все мы когда‑нибудь совершаем ошибки. Вы не исключение… Не берите в голову, Сергей Александрович, я никого не упрекаю. Мне отлично известно, кто толкнул вас па столь опрометчивый шаг.
— Анцифер… мне, право, очень неловко…
— Не извиняйтесь! Не стоит, я давно все забыл… Одного не пойму, как вы поверили этому проходимцу?
— Я прошу прощения.
— Да не за что!.. Ради Бога, какие разговоры, мы же свои люди… Фармазон на ваших глазах выдергивает у меня пук перьев…
— Какой пук?! Че ты врешь‑то? — взвился молчавший доселе черный братец.
— Анцифер, извините меня, пожалуйста.
— Нет, нет, что вы… Какие могут быть извинения?! И слышать ничего не хочу. Просто я считал вас интеллигентным человеком, а вы меня равнодушно бросаете…
— Ну, извините же…
— Сереженька, да ради всего святого, о чем вы говорите? Я ни капельки на вас не сержусь. Вы молоды, наивны, возможно, даже не слышали о разнице между Добром и Злом. Это, должен признать, весьма зыбкая грань. Поэтому ваш поступок поверг меня буквально в шок и…
— Анцифер, я в последний раз прошу вас принять мои извинения! — уже едва сдерживая раздражение, зарычал я. — В противном случае мне придется применить физическую силу.
— Что? — поразился ангел.
— В глаз получишь, вот что! — доходчиво объяснил черт. — Циля, ты своим занудством кого угодно в гроб вгонишь. Хозяин прав, он уже четверть часа перед тобой раскланивается, достаточно! Строишь из себя прокурора на Страшном суде…
Анцифер опомнился и покраснел. На какое‑то время камера наполнилась напряженной тишиной. Я медленно разломил хлеб на три равных куска. Уж не знаю, как там кормят бесплотных духов, но эти двое управились со своими порциями меньше чем за минуту. Воду также поделили на троих.
— А теперь послушайте меня. — Анцифер стряхнул крошки с белоснежного одеяния и выпрямился, разведя руки в стороны, словно католический проповедник, читающий мессу. — Мы находимся в одном из множественных отражений Земли. Приблизительно конец шестнадцатого — начало семнадцатого века. Глухая область на севере Испании. Географические понятия, названия и даты будут весьма условны, как, впрочем, и везде… В плане политической обстановки здесь сейчас самое мрачное время. То есть для визитов в гости не подходит совершенно. Вся страна охвачена религиозным экстазом, происходит серьезная реформа Церкви, принявшая ввиду ряда причин чрезвычайно уродливые формы. Речь идет даже не о борьбе за чистоту веры, а о планомерном уничтожении всех инакомыслящих. Мне кажется, что Сергею не стоит здесь задерживаться. А ты молчи, нечистый дух!
— Вот те на?! Да я еще и рта раскрыть не успел, — праведно возмутился Фармазон.
— Вот и закрой, пока не раскрыл! По глазам твоим бесстыжим вижу, что ты хочешь вновь втравить парня в очередную авантюру.
— Ребята, мне не до споров, — вмешался я. — Тут перед вами какой‑то благообразный дедушка заходил, сказал, что нужно показать меня общественности. Возможно, мне удастся выяснить — не видел ли кто Наташу?
— Это слишком опасно, Сережа, ты ведь не можешь открыто заявить, что твоя жена — ведьма… Здесь сжигают людей и за меньшие проступки. Поверь, мне очень жаль, но, возможно, будет лучше вернуться домой…
— Нет.
— Ну почему ты не хочешь послушаться доброго совета?
— Потому что я должен ее найти.
— Я попытаюсь объяснить еще раз… — с ангельским терпением продолжил Анцифер. — Боюсь, что местные инквизиторы не проявят должной лояльности к человеку, интересующемуся оборотнями. Ученых, занимающихся этим ради науки, здесь нет. На охотника за демонами ты не похож. При здравом обсуждении им остается одно — признать тебя колдуном, использующим силы оборотня в своих злодейских целях.
— Хорошо, я здесь ничего не скажу.
— Там — скажешь, — недобро процедил черт. — У них такие мастера, за пять минут вспомнишь все, что было и чего не было.
— Так зачем же ты меня сюда затащил? — впервые удивился я.
— Ну… во‑первых, какая разница, с какого мира начинать? — пожал плечами он. — А во‑вторых, я же все‑таки нечистый дух. Толкать человека на край пропасти — моя прямая обязанность. Нечего слушать было…
— В этом он весь, — подтвердил Анцифер. — Я думаю, нам пора уходить, здесь слишком опасно.
— Я не могу… Надо хотя бы опросить, быть может, эти люди все‑таки что‑нибудь слышали о моей жене?
— Сережа, вы преступно невнимательны, но будь по‑вашему… Представьте, что я радикально настроенный служитель Церкви, а теперь объясните мне, чего вы хотите, не прибегая к словам «жена‑ведьма», «оборотень», «двадцатый век», «прогрессивное человечество» и «лояльность по отношению к паранормальным явлениям».
Я открыл было рот и… задумался, задачка действительно оказалась непростой. Близнецы обменялись многозначительными взглядами. Вскоре заскрежетали засовы, и дверь распахнулась. В камере появился тот же самый душевный старичок в сопровождении монахов в черном и стражников с короткими копьями.
— Пойдемте, сын мой, вас уже ждут.
— Эти двое со мной.
— Кого ты имеешь в виду? — удивился старик, пытаясь заглянуть мне за спину.
— Ангела и черта. В смысле — светлую и темную сущность моего бытия… — Я было охотно пустился в объяснение, пытаясь познакомить вошедших с присутствующими, но Анцифер протестующе надул губы, а Фармазон скорчил такую рожу…
— Вы что, не пойдете?
— Пойдем, Серега, как не пойти… Только ты не напрягайся — они все равно нас видеть не могут. Мы ж твои духи, а не общего пользования. Так что не тычь в нас пальцем — примут за опасного сумасшедшего.
Я оглянулся, судя по подозрительным взглядам стражей — это очень даже возможно…
— Э… господа, вы меня не так поняли. Я не псих. Я — поэт, философ, член Союза писателей, лицо, так сказать, имеющее определенную склонность к гиперболе, аллегории и ассоциативному мышлению.
Все, кто стоял в дверях, невольно шарахнулись назад, но храбрый старичок поспешил навести порядок:
— С нами сила Господня! Он ничего не сможет нам сделать, мы веруем! Да и не станет… У этого человека чистая душа.
— Анцифер, я что‑нибудь не так сказал?
— М‑м… Сереженька, вы, как бы это помягче… Они просто еще не осознают значения ваших слов, выражайтесь как‑нибудь более демократично.
— Короче, будь проще, и люди к тебе потянутся, — веско добавил Фармазон.
Я кивнул и обратился к старцу, ибо он явно казался главным действующим лицом:
— Никакого волшебства, никакой магии, я весь в вашем распоряжении. Не надо меня больше связывать, я сам пойду. «Веди меня скорей, безмолвный проводник, туда, где тень реки пересекает сушу. Туда, где; медный грош засунув под язык, я отпущу с земли свою больную душу…» Это были последние строки одного из моих стихотворений, опубликованных в сборнике «Рождество». Я произнес их без всякого показного кокетства, просто ненавязчиво подтверждая род своей профессии. Тот старик, что все время за меня заступался, вдруг попытался что‑то сказать и… не смог. Он судорожно открывал рот, смотрел на всех выпученными глазами, но не мог произнести ни звука. Кончилось тем, что бедняга выбежал вон, а следом за ним перепуганной толпой бросились и остальные. Лязгнули стальные засовы.
— Сереженька, вы это нарочно? — тихо спросил Анцифер, глядя на меня самым осуждающим взглядом.

* * *

— Блин горелый! Ну кто же знал, что он колдун?!
— Я не колдун! Я вообще ничего не понимаю. У этого пенсионера какие‑то проблемы с голосовыми связками, нужно быть врачом‑отоларингологом, да еще серьезным профессионалом в этой области, чтобы понять, почему у него пропал голос.
— Да потому, милый друг, что ты прочел заклинание!
— Я прочел стихотворение! И то не полностью… У заклинаний, сколько мне известно, совсем другая вербальная структура. Они должны взывать к определенным природным силам, обычно низшего порядка. Для этой цели используется узкоспециальная лексика и фразеология. К примеру, желательно употребление истинного имени демона, правильная формулировка его вызова, надежное ограждение себя, четко обозначенное желание заказчика…
— Все! Дальше можешь не говорить… костер тебе обеспечен! Циля, ты только подумай, какого крупного авторитета в области черной магии мы с тобой выпустили в свет?! Он же в этом деле подкован круче меня!
— Глупости… — раздраженно отмахнулся я. — Просто много читал…
Фармазон всплеснул руками, открыл было рот, но передумал и молча плюхнулся рядом с Анцифером, уже добрых пять минут сидящим на полу с самым сокрушенным видом. Белый ангел после своей спонтанной реплики не произнес больше ни слова, он смотрел сквозь меня совершенно пустыми глазами и меланхолично накручивал на мизинец прядку роскошных волос. Я начал решительно ходить по камере взад‑вперед. Десять на двенадцать, площадь довольно большая, жить можно… Тьфу, о чем это я?! На самом деле голова забита недавним происшествием. Я не очень верю в то, что мое стихотворение могло сработать как колдовское заклинание. Во‑первых, этого просто не может быть, во‑вторых, я нечто подобное уже читал, и даже неоднократно. Помнится, у Спрег де Кампа герой изображает из себя колдуна простенькими стишками, формируя разные магические опыты. Или еще у Кристофера Сташефа некий студент‑филолог пользовался безбожным плагиатом в мире, где любое рифмованное слово уже было колдовством. Так что все это дешевое повторение… Я — не колдун и, следовательно, ни в чем не виноват. Дайте мне найти свою жену, только и всего. Почему‑то в глубине души у меня складывалось нехорошее впечатление о той роли, которую мне навязали в данном спектакле. Кто‑то стоит над нами и дергает ниточки, передвигает нас на шахматной доске, бросает кости так, чтобы мы могли шагать лишь в строгом соответствии с выпавшими. По большому счету можно было бы счесть себя некой фигуркой на поле битвы Добра и Зла, но это, скорее, от тщеславия. Богу и Дьяволу наверняка больше нечем заняться, если уж они оба решили поразвлечься с такой скромной персоной, как я, посредством похищения моей жены. Все это бред и пропаганда! Но чье‑то незримое участие все‑таки чувствуется…
— Я пошел.
— ? — Оба подняли на меня усталые взоры. Ей‑богу, иногда кажется, что близнецы воспринимают меня как капризного ребенка.
— Я пойду и сам поговорю с этими людьми. Они должны меня понять. Еще из школьного курса истории я помню, что в средние века монахи были одним из самых просвещенных слоев населения. В монастырях часто скрывались ученые, алхимики, астрологи и врачи. Они не могут не внять голосу разума. Не захотят разговаривать о волках‑оборотнях, не пожелают помочь в поисках жены — не надо. Обойдусь своими силами, пусть только выпустят.
— А… у… м… п… — хором попытались что‑то пробулькать мои оппоненты, но поздно — я постучал в дверь. Ее открыли на удивление быстро, но лишь затем, чтобы сунуть мне под нос наконечники копий.
— Чего ты хочешь, колдун?
— Переговорить с вашим начальством, — послушно ответил я.
— О чем?
— О философском камне, превращающем любой металл в золото.
Стражники мгновенно сориентировались, кивнули и убежали с докладом. Пока все шло как по маслу. Поиски «философского камня» занимали умы не одного поколения средневековых магов, и уж если на этом деле кормилось столько шарлатанов, то современному человеку просто грех не сыграть на материальной заинтересованности руководящих лиц.
— Авантюрист! Спекулянт! Фальсификатор! — вдруг выкрикнул Фармазон, вскакивая с места и бросаясь на меня с кулаками. Анцифер мгновенно перехватил его за пояс, не слишком убедительно доказывая чисто медицинскими терминами мою полную психическую несостоятельность. Дверь опять заскрипела на петлях, и в проеме показался тучный мужчина в рясе с капюшоном, стражники топтались за его спиной. В отличие от предыдущих монахов, одежда этого толстяка была сшита из гораздо более дорогой ткани, а в руках он неуверенно сжимал массивное золотое распятие, богато изукрашенное драгоценностями. Колючие глаза из‑под нависших бровей быстро прощупали меня, демонстрируя хватку опытного торговца «живым товаром».
— Эй, колдун, поклянись своей пропащей душой, что ты не причинишь мне вреда!
— Клянусь, клянусь, — охотно согласился я.
— Тогда иди за мной. Совет пожелал выслушать твои предложения. Но если ты лжешь — наказание будет столь страшным, что сама смерть покажется милосердием.
— Господи, ну не надо меня шантажировать! Я тихий, скромный турист, в ваших краях проездом, зла никому причинять не собираюсь. Давайте договоримся… Вам нужно золото — буду рад поэкспериментировать. Мне же понадобится транспорт и свобода перемещения для организации поисков пропавшей супруги. Если вы захотите мне помочь — мы придем к взаимовыгодному компромиссу.
— Как решит Совет. Золото, отданное в руки Церкви, помогает нам простить многие грехи слабого человека. Не обмани нас… — И толстый монах кивком головы приказал следовать за ним.
Мы шли по темноватому коридору, стражники дышали мне в спину, о чем‑то оживленно переговариваясь. Копье самого молодого дважды осторожно коснулось моего плеча, даже не из желания причинить боль, а скорее от детского любопытства — вдруг я все‑таки настоящий колдун и совершу какое‑нибудь волшебство? Стражники постарше снисходительно одергивали парня. Мы вышли из подземелья на широкий двор, светило теплое солнышко, после сумерек тюрьмы небо казалось невероятно синим, а воздух свежим. Вокруг слонялись толпы монахов с книгами и четками в руках. При виде нашей процессии они разом уставились на меня, крестясь и перешептываясь:
— Колдун! Колдуна ведут… Я только таинственно улыбался в ответ.
— Молитесь, беспрестанно молитесь, дети мои! — не останавливаясь, выкрикнул толстый монах. — Только тогда силы Зла не будут над вами властны и любое исчадие Ада покорно склонится перед вашей рукой, творящей знамение креста.
«Исчадие Ада» — это, судя по всему, про меня. Худая студенческая молодежь построжела, на глазах сжимая кулаки и провожая меня взглядами, далекими от христианского всепрощения. Впрочем… кем я им представлялся? Колдун, чародей, слуга Дьявола, прислужник Сатаны, враг истинного Бога… Соответственно и отношение…
Пройдя весь двор по диагонали, мы поднялись по каменным ступеням в какую‑то высокую прямоугольную башню. Я жадно осматривался по сторонам, но ничего утешительного не заметил. Скорее всего, это был обычный, уединенный от больших городов монастырь, я успел рассмотреть часть крепостной стены и ржавую степь на горизонте. Потом меня провели в большое внутреннее помещение. Более всего оно походило на университетскую аудиторию. Небольшая площадка у стены, с чем‑то вроде трибуны посередине, а от нее веером полукруглые ряды деревянных скамеек. Центр занимала большая группа взрослых монахов в обычных темно‑коричневых или черных рясах. На галерке небольшой отряд военных, человек двадцать — двадцать пять, в блестящих кирасах, демонстративно поглаживающие ножны мечей. Двое, в богатых доспехах и шлемах с перьями на макушке, сидели на самом первом ряду вместе с четверкой пожилых монахов в белых одеждах. Кстати, там же восседал и внезапно «онемевший» старец. Я был прав, он действительно занимал некое главенствующее место в церковной иерархии. Очень жаль, что у него пропал голос, это был, наверное, единственный человек, не считающий меня колдуном.
Толстый проводник быстренько сбегал к высоким лицам первого ряда, что‑то доложил, получил соответствующие указания и жестом предложил мне занять место «профессора на кафедре». Я поднялся на площадку, встал на трибуну и дружелюбно улыбнулся присутствующим.
— Серега, не дрейфь! Мы с тобой… Я — слева, Циля, как всегда, по правому флангу.
— Анцифер! — раздраженно раздалось сзади.
— Ша! Не будем устраивать драматических сцен, все‑таки перед нами Высокий Совет. Хозяин уже поприветствовал благороднейшую публику, так что, я чую, представление начинается…

* * *

Следом за мной на площадку вышел один из «коричневой» братии с коротким докладом.
— Этот человек прошлой ночью напал на процессию францисканцев, шедших в наш монастырь. Братья провели в пути двое суток, не останавливаясь на отдых и не гася факелов. Увидев на дороге чужеземца в нехристианской одежде, они обратились к нему со словами смирения и человеколюбия, но он бросился на них с кулаками, изрыгая страшные богохульства…
— Не спорь! — в один голос зашипели оба близнеца мне в уши, Фармазон слева, Анцифер справа. — Не перебивай, это послужит признанием твоей вины. Дай обвинителю высказаться, а уж потом приведешь свои аргументы. Они тоже вежливо выслушают твою версию, тут и добивай их логикой и фактами!
Я стиснул зубы. В свое время меня вот так же поливали грязью на писательском собрании, так что опыт вынужденного молчания имеется. Но как же это горько, несправедливо и стыдно сносить плевки в лицо, ожидая своей очереди для ответа… Да и ответить подлецу его же оружием все равно невозможно.
— …после чего он выспался в одной из наших келий, плотно пообедал, а в благодарность за наше гостеприимство самым черным заклинанием лишил дара речи преподобного брата Иосифа. Теперь этот человек, утверждающий, что он не колдун, говорит, будто бы знает тайну философского камня. Не мне судить его, ибо сказано в Писании…
— Сереженька, приготовьтесь, сейчас вам дадут слово, — вновь зашептал белый ангел.
— Режь им всю правду‑матку в лицо! — поддержал Фармазон.
— Но ради всего святого, ни слова о жене‑ведьме, — напомнил Анцифер.
— А почему это он, собственно, должен перед ними врать, лебезить, выкручиваться?! — возмутился черт, так что мне пришлось слегка цыкнуть на обоих.
— Теперь пусть ответит колдун, — прозвучало над притихшим залом.
По‑моему, это сказал кто‑то из первого ряда, видимо, они уже посовещались и решили все‑таки меня выслушать. Я откашлялся вспомнил комсомольскую юность и уверенно начал речь:
— Товарищи… Я — не колдун!
— Хорошенькое начало, — с непередаваемым оттенком ехидства ободряюще буркнул Фармазон, но я постарался не обращать на него внимания.
— Все недостойные инсинуации, которые высказал предыдущий оратор, являются по сути своей не более чем отвлеченными умозаключениями весьма личностного характера. Не приведено ни одного серьезного факта, ни одного весомого доказательства, ни одной существенной улики, так что складывается впечатление о явной пристрастности моего оппонента. Исходя из его вариации трактовки близлежащих событий у слушателей может возникнуть неадекватная реакция в виде четко выраженного негативного отношения к моей личности. Столь бюрократический метод решения вопросов принадлежности к оккультным кланам в сфере современной системы общественных взаимоотношений…
Я остановился, только когда понял, насколько глубокая тишина овладела залом. Люди буквально застыли с окаменевшим выражением ужаса на бледных лицах. Справа от меня рухнул в обморок ангел Анцифер, гулко ударившись затылком о деревянный пол. Я в недоумении повернулся к черту — тот смотрел на меня, как новобранец на маршала Жукова.
— Что‑нибудь не так?
— О‑о‑о‑о… это мягко сказано! Клянусь кривыми рогами Сатанаила, даже я сам не смог бы провернуть речь, повергнувшую в натуральный столбняк такую толпу священнослужителей.
— Но… — Я с тоской пробежал глазами по рядам слабо зашевелившихся слушателей. — Но почему?! Что я такого сказал?
— Так… ничего особенного, — с фальшивым вздохом сожаления признал Фармазон. — Просто во всей твоей тираде они сумели понять едва ли пятнадцать слов из пятидесяти восьми предложенных. «Инсинуации», «оппонент», «бюрократический метод»… — такая магическая тарабарщина…
— Это что, могло показаться кому‑нибудь непонятным?
— Да чтоб меня заживо поглотила геенна огненная! Если у кого и оставались сомнения в твоей принадлежности к колдовству, то ты их успешно развеял!
— Схватить колдуна! — неожиданно топким голосом заверещал кто‑то из монахов в белом.
Ко мне сурово двинулись воины, наклонив копья и алебарды. Вот тогда‑то я наконец понял, что с людьми стоит говорить по‑человечески…
— Произошла ошибка! Я не колдун! Я — идиот!
— Хватайте его скорее, дети мои, пока он не произнес более страшных заклинаний! Господь смотрит на вас! Он не допустит исполнения злобных козней Дьявола в стенах нашего монастыря. Вяжите колдуна! Мы избавим христианский мир от ужасного чернокнижника…
— Не надо! Я сдаюсь…
— Не робей, Серега, пробьемся! — воинственно фыркнул Фармазон, и… мое тело словно взорвалось непонятной брызжущей силой. К своему глубочайшему удивлению, я, невероятно изогнувшись, ушел из‑под удара ближайшей алебарды и ловко укусил за руку сурового стражника. Бедняга от удивления обомлел, уронив тяжелое оружие себе же на ногу. Еще двум парням с копьями я расцарапал носы, визжа, как бешеная кошка. Нападающие стушевались… Диким прыжком я взвился вверх и уже оттуда доплюнул до военачальника. Боже, что со мной?! Теперь все солдаты, рыча от праведного возмущения, отбросили оружие и пошли на меня врукопашную. Монахи выкрикивали подбадривающие молитвы и тоже засучивали рукава. Я дрался, словно ополоумевшая носатая обезьяна. Царапался, кусался, щипался, дергал за волосы, брызгая слюной направо и налево… Я! Человек, доселе и мухи не обидевший! А уж так позорно по‑девчачьи драться…
Ответ пришел неожиданно в виде громкого вопля пожилого священника:
— Этот человек одержим демоном!
— Фармазон, — прозрел я. — Это твои штучки?!
— Где? — раздался непонимающий голос у меня в мозгу.
— Пошел вон из меня, сволочь!
— Подумаешь… да нате вам, пожалуйста, не жалко.
В ту же минуту все «боевое искусство» из моих рук испарилось, а взамен навалилась невероятная усталость и боль во всех мышцах. Кто‑то повис у меня на плечах, потом ударил чем‑то тяжелым в висок, и наступила темнота.
Самое смешное, что я прекрасно понимал, что со мной делают. Словно со стороны смотрел на стражников, скручивающих веревками мое бессознательное тело, на священников, с проклятиями плюющих в мою сторону, на черта, удовлетворенно потирающего ладони, и на робко пытающегося прийти в себя ангела. Словно какая‑то третья или даже четвертая часть меня свободно парила в воздухе, наблюдая за всем ходом трагедии. Хотя, наверное, и комедии здесь тоже хватало… Ну Фармазон! Ну удружил, мерзавец с хвостиком… А ведь спроси его сейчас — тут же сделает честные глаза и с пеной у рта будет доказывать, что изо всех сил старался помочь, отдал все свое умение, был уверен, что я прорвусь и что смирение не всегда действенно, а лучшая защита — нападение! Господи, неужели действительно этот махровый авантюрист — часть моей души?! Отродясь не предполагал в себе наличие таких темных талантов… Нет, то, что я не ангел, это я тоже понимал отчетливо, но вот вырастить в своей душе вон ту продувную бестию… А еще жену ведьмой называл! Да моя Наташа наверняка никого не лишала голоса, не запугивала со сцены непонятными словами и (кстати, чего ради я сам‑то заговорил этим дурацким, казенно‑депутатским, штампованным языком?) не дралась в общественном месте, одержимая личным бесом. Который тут как тут, рад стараться, пользуясь тем, что светлая половина лежит в красивой позе без всякого сознания. Как‑то очень уж нескладно начинаются мои приключения. Все‑таки чужой мир, иное время, незнакомые люди… Возможно, они даже пытались меня понять, помочь, подбодрить, а я, как последний болван, оттолкнул от себя всех. Мало того, что не приобрел друзей, но и сочувствующих перевел в разряд непримиримых врагов.
Вот сейчас они меня, в смысле мое тело, куда‑то тащат. Куда, куда… в темницу, естественно. Вниз по лестнице, теперь через тот же двор, под удивленно‑испуганными взглядами молодых монахов, опять вниз, по коридору налево, там особенно мрачный каземат. Занесли в самую дальнюю камеру, бросили на пол. Кругом темень — хоть глаз выколи. На ледяном полу ни соломинки. Ангела и черта, естественно, тоже нет. Где я сам, уже не видно. На определенном этапе обрывочные мысли прекращаются, ощущение полета и взгляда со стороны тоже исчезает. Все кружится, катится и проваливается в тихую неизвестность. Наверное, я просто уснул. В любом случае сознание вернулось не скоро, а в себя я пришел от дикого холода…

* * *

Кто‑то неуклюже протирал мое лицо мокрой тряпкой. Видимо, в камере все‑таки был слабенький свет, я различал силуэт склонившегося надо мной человека.
— Анцифер? Фармазон?
— Бредит, видать, — тихо раздалось в ответ. — Ишь какие непонятные слова выговаривает, бедолага.
— Брось его, Ванья! — донеслось из темного угла. — Стражники говорили, что это колдун.
— Ваши стражи только бить почем зря горазды. Вона как парня веревками опутали — ни стать, ни сесть. А ты говоришь, колдун…
— Да он сам только что произносил имя Светоносного Люцифера и еще часть какого‑то заклинания!
— Эй, добрый человек, — вновь склонился надо мной тот, кого называли Ваньей. — Уж будь ласков, скажи на милость, ты не колдун ли?
— Нет… — слабо выдохнул я, пытаясь повернуть голову. Слева забрезжил свет. Жалкая глиняная плошка с плавающим в черном жире фитилем, желтое пламя вычерчивает в темноте лица двух мужчин. Один очень молод, лет восемнадцати — двадцати, с добрым взглядом. Другой, наоборот, очень стар, с жиденькой бородой, бегающими глазками и непонятно‑язвительной ухмылкой. Его смуглая кожа напоминала печеное яблоко, а огромное количество морщин превращало лицо в резную индейскую маску. Он мне сразу не понравился. Меж тем молодой узник вздохнул и опустился на колени.
— Освободить бы тебя, да вот, вишь, у самого руки связаны. — Он продемонстрировал мне стянутые веревкой запястья. — Кровь со лба я тебе кое‑как отер, ранка неглубокая, но шрам будет.
— Где я?
— В королевской харчевне «Паштет из короны»! — издевательски фыркнул старик. — Ясное дело, что он не колдун, раз такой дурак. Валяется связанный в тюрьме, в камере смертников, да еще нахально спрашивает — где я?! У, так бы и дал по зубам…
— Ты чего раскричался‑то, старый Сыч? Али не видишь, что парень и ответить тебе не может. А ну оставь его!
— Что?! Это ты мне? Из‑за него? Ну, Ванья. — Старик раздраженно сплюнул и ушел в свой угол. Молодой только головой покачал:
— Поговори со мной, добрый человек… Сегодня последнюю ночь на свете живем. Ты, видно, и вправду не ведаешь, куда попал… Рассказать, что ль?
— Сделай милость… — Я уже мог говорить ровно, без запинок, все тело так затекло, что боли от врезавшихся веревок почти не ощущалось. Можно было вертеть головой, но не хотелось, или шевелить пальцами, хотя тоже непонятно зачем…
— Меня Иваном зовут, я третий сын царя Еремея. По батюшкиному указу мы с братьями старшими по свету белому в страны разные хаживали — лекарство для матушки приболевшей искать. Шесть ладей боевых для дальней дороги снаряженные да дружина храбрая в две сотни душ нам в поход приданы были. Много мы пережили, много земель повидали, многим чудесам дивовались, а только раз ночью бес меня попутал. Услыхал я в одном порту, будто бы у рамейского государя во владениях его есть монастырь, а в монастыре яблоки растут редкие, китайского императора подарок. И будто монахи из яблок тех тайный сидр гонят, лекарственный, от всех болезней, по бутылкам льют, и каждая бутылочка ровным весом к золоту идет…
— Молодильные яблоки? — тупо сообразил я.
— Они самые и есть! — обрадовался мой собеседник.
— Дальше по тексту… Платить несусветную цену ты не захотел, в монастырь влез тайно через стену, был пойман бдительной стражей при попытке бессовестной кражи. Факт воровства налицо.
— Был грех…
— Бутылку‑то одну взял?
— Десять… — потупился царевич. — Они в ящике лежали, я б так и унес, но пожадничал, сверху еще четыре положил, а одна возьми да и скатись… Об каменный пол, да и вдребезги!
— А ты?
— А я вперед через лужу шагнул, да поскользнулся и со всем ящиком так навзничь и рухнул! Грохот, звон, шум… Стража набежала, я четверых побил, но им подмога пришла. Здесь у монахов человек шестьдесят воинов на постое живут, сидр сторожат, и воеводы при них. Повязали… с таким‑то перевесом! Суд здесь скоро вершат, только три денька в тюрьме и продержали. Назавтра, говорят, казни меня предадут.
— Судя по всему, меня тоже.
— И тебя, друг, и Сыча старого, всем нам горькую чашу испить предстоит…
— А его за что?
— Не ведаю… Старик‑то молчит больше, слова не вытянешь. Вот тебя увидел, так вдруг раздухарился! Но я думаю — за колдовство, уж больно глаз у него недобрый…
Дверь в камеру распахнулась, вошли двое стражников с факелами. Один снял с меня все веревки, но взамен туго перевязал запястья тонким ремнем, как и у остальных узников. Другой поставил на пол миску с водой и целый каравай
хлеба. Уходя, он обернулся:
— Завтра утром вас всех сожгут, а твои чары, колдун, больше не помогут. Глава Совета вновь слышит! Благодаря молитвам братьев и заступничеству Господа к нему вернулся слух.
Когда стражники ушли, царевич ловко разделил хлеб на три куска. Старик забрал свой в угол и ел там, ворча что‑то неразборчивое, по‑звериному поблескивая глазами. Мы с Иваном сели рядом, сначала молчали, потом незаметно разговорились.
— Тебя как величать‑то?
— Сергей.
— А по батюшке?
— Александрович. Давай просто Сергей, без особых церемоний. Я старше тебя лет на пять, от силы шесть, так что вполне можем общаться на равных.
— Как скажешь, колдун. Ты уж не серчай, что я тебя так называю. Сам видишь, все так говорят…
— Чушь это. Глупости, бред и еще раз чушь! У меня жена пропала. Пришлось идти ее искать… — Неожиданно для самого себя я разоткровенничался. Царевич Иван слушал не перебивая, разве что охая или ахая в самых интересных местах. Я рассказал ему о поэзии, о работе, о том, как мы познакомились с Наташей, как полюбили друг друга, как долго решались связать свои судьбы и как она призналась мне в своем страшном даре. Моя жена — ведьма, это целая отдельная повесть, полная истинно шекспировской глубины и чеховского трагизма. Потом ее превращение в волчицу, дурацкая шерсть, сгоревшая на плите, Наташино исчезновение, а взамен по‑домашнему будничное появление Анцифера и Фармазона. Мой внимательный слушатель хохотал как сумасшедший, слушая пересказ жарких диспутов ангела и черта. Встреча с церемониальным шествием монахов, тюрьма при монастыре, пропажа голоса, как теперь выяснилось, аж у самого главы Совета. Что же еще? Ах, ну, конечно, моя замечательная речь с необратимыми последствиями, безобразная драка и абсолютная невозможность доказать хоть кому‑нибудь, что я не колдун
— Ты — волхв, — вынес резюме мой новый товарищ. — Монах тот старый все ж таки не без твоей помощи онемел. Видать, ты слово какое тайное знаешь, а пользоваться им не обучен. Вот оно и без твоей воли всякие чудеса вершит. Точно тебе говорю, волхв ты и есть! Не колдун, не сомневайся…
— Не совсем улавливаю разницу, — кисло вздохнул я.
— Э, брат… Колдун, он завсегда темных, нечистых духов вызывает. Даже если доброе дело вершит, все одно от него серой пахнуть будет. А волхв в единстве с миром живет, язык зверей и трав понимает, песни да былины складывает, слова разные ведает… Правду молвить, волхвы тоже разные бывают, кто белый, а кто черный, у каждого своя душа, свое слово…
— Ну а я тогда какой?
— Серый, — улыбнулся он. — Раз уж за тобой ангел с чертом под ручку ходят и ни один над другим верха не берет, значит, перемешано в душе и белого и черного в достатке. Эх, было б времечко, поведал бы и я множество историй чудных о волхвах, чародеях, колдунах да ведьмах… В краях наших их превеликое множество, а только вижу, глаза у тебя сами закрываются. Уж ты поспи чуток, Серый Волхв, глядя на тебя, может, и мне уснуть удастся. Дом родной во сне увидеть бы, братьев, батюшку с матушкой, тогда и помирать не так страшно…

* * *

Я уснул почти сразу, словно провалившись в густую томную тину крепчайшего сна. Никогда бы не поверил, что можно так сладко спать на голом каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене, с разбитыми и связанными руками, с синяками по всему телу, с вынесенным приговором и смертной казнью на носу… Мне снилась моя жена. Мы оба куда‑то шли по пыльной степной дороге, небо было хмурым, солнце исчезло за плотными облаками, навстречу дул сильный ветер, развевая крылья черных одежд Наташи.
— Еще далеко?
— Нет… — кричала она, хотя мы держались за руки, видимо, ветер сносил звуки. — Но они нас уже ищут. Ты зря сюда пришел…
— Я тебя искал, нам домой пора.
— Здесь нет дома.
— Тогда куда же мы идем?
— Я хочу спасти тебя… — Внезапно ее лицо исказилось гримасой ненависти, а дыхание обжигающим смрадом ударило мне в лицо. Я полной грудью вдохнул уже знакомый запах псины и… проснулся. Напротив меня, в двух шагах, напружинив лапы и оскалив зубы, стоял огромный серебристо‑серый волк! На какую‑то долю секунды мы замерли, встретившись взглядами. Потом его тело распласталось в коротком прыжке, и я едва успел выставить вперед связанные руки и вцепиться железной от ужаса хваткой в густую шерсть на горле зверя. Я не смог бы его задушить, будучи даже в лучшей физической форме, но моих сил еще хватало на то, чтобы удерживать страшную пасть в нескольких сантиметрах от лица. Мы глядели прямо в зрачки друг друга, пока до моего сознания не дошла абсолютно человеческая осмысленность его глаз. Волк‑оборотень неумолимо напирал, и, вспомнив рассказ Наташи, я вдруг почувствовал прилив жгучей ярости. Она говорила, что в их стае были такие чудовища и они убили бы ее, если бы смогли догнать. Я видел в желтых, человеческих глазах тупую страсть маньяка‑убийцы, и теплая слюна, сбегая с его клыков, текла мне на руки. Почему я не закричал, не позвал на помощь… не знаю… Наши силы были более чем неравны, и мне не объяснить, какие чувства заставляли меня продолжать бессмысленное сопротивление. Любовь? Ненависть? Гордость? Волк удовлетворенно зарычал, в клокочущих переливах его горла зазвучали торжествующие нотки победителя… Потом рык неожиданно резко прекратился, а по морде разлилось раздраженно‑недоуменное выражение. Его лапы соскользнули с моей груди, зверь нервно обернулся — позади стоял бледный Иван и, вцепившись в хвост хищника, тащил его назад.
— Держись, волхв! Вдвоем небось одолеем. Волк попытался крутануться назад, но царевич ловко дернул его влево, и зверь упал и покатился по полу. Когда он вновь вскочил на ноги, мы оба уже стояли плечом к плечу, готовые к
обороне. О победе мы не думали, одолеть такого матерого волчару проблематично даже вооруженным людям, а у нас не было ничего, да еще и руки связаны, но почему‑то очень хотелось подороже продать свою жизнь. Хотя, по сути разобраться, чем смерть от зубов хищника хуже сожжения заживо на костре?
Мысли проносились в голове с феерической скоростью, не задерживаясь ни на секунду… Волк глядел на нас с непередаваемой ненавистью, шерсть у него на загривке вздыбилась, глаза стали отсвечивать красным, а клыки обнажились, острые, словно зубья пилы. Он бы, несомненно, бросился на нас, но в эту минуту раздался осторожный стук в дверь. Два быстрых удара, через паузу еще один и опять два быстрых. Зверь обернулся, дверь камеры приоткрылась, волк мгновенно нырнул в проем, и стальные засовы лязгнули вновь, запирая нас двоих. Двоих, потому что Иван первым делом шагнул в угол, где спал старик по прозвищу Сыч, чье лицо мне так не понравилось. Там валялись лишь обрывки одежды, самого старика не было.
— Оборотень! — сплюнул царевич, я кивнул. — Не порвал ли он тебя, часом?
— Нет… не успел. — Слова давались с трудом, только сейчас, когда все было позади, мной овладел панический страх. Что, если бы я не проснулся? Об этом не хотелось и думать…
— Одного не пойму, если сегодня всех сжечь порешили, зачем же они волка спустили на нас? Я‑то в погребе этом уже трое суток сижу, а старика вот прямо перед тобой доставили. Мы с ним только познакомиться и успели.
— Он хотел меня убить…
— Знамо дело, на то он и зверь. Слышь, волхв, а почему ты ему слово чародейное не сказал? Нешто и вправду молитвы монашеские всю силу у тебя отняли?
— Нет у меня никакой силы. Я — поэт. Не колдун, не маг, не волхв, просто — поэт. Стихи сочиняю, а к волшебству не имею ровно никакого отношения.
— Ну, ну… — понимающе подмигнул Иван. — Только если бежать вздумаешь, меня с собой захвати. Хоть мечом, хоть псом, хоть конем боевым оберни — я тебе верой и правдой отслужу!
— Договорились, — устало хмыкнул я. — Но помни, я тебя честно предупредил…
— Вот уж спасибо, Серый Волхв! Пока живы — будем друг за дружку держаться, а уж наступит черед помирать — так и винить некого, от судьбы не сбежишь.
Хороший он парень. Я почему‑то представлял царевичей несколько иными. В русских народных сказках они обычно кручинятся, вешая буйну голову ниже плеч, да еще вечно плачут горючими слезами. В это время, умиляясь зрелищу распустившего нюни здорового мужика, на них успешно трудятся разные Серые Волки, Василисы Прекрасные, Трое из ларца и еще с десяток сострадательных умельцев. Сам царевич проявляет себя либо в бездарной краже тщательно охраняемой Жар‑птицы, либо в суровом поединке с Кащеем Бессмертным. Уже героизм, хотя обычно этого же Кащея сам царевич и выпускает на свет Божий по причине болезненного любопытства и недалекого ума. Собственно, и мой знакомый Иван отличался теми же недостатками, но, с другой стороны, он был прост в общении, вежлив, ненавязчив, неслезлив… Так что нельзя всех стричь под одну гребенку.
— Волхв?
— Да? — Я ответил прежде, чем сообразил, как он ко мне обратился.
— Ты вот говоришь, что сочинять обучен. За нами ведь придут скоро. Прочти мне песню какую‑нибудь, или былину, или еще что… Не так мучительно ждать, а то уж пока на костер поведут, всю душу ожиданием вымотают.
— Хорошо, давай устроим маленький творческий вечер известного петербургского поэта Сергея Гнедина. То есть меня! Начнем, я думаю, с исторических стихов. О гусарах не будем, их еще и в помине нет, на смерть офицера Гумилева тоже не пойдет, а вот «Варвары»… Было у меня одно такое стихотворение, созвучное твоему времени:
Варвары! В хрип переходит крик.
Фыркает кровь из груди часового.
Всадник к растрепанной гриве приник,
Вслед ему грохот тяжелого слова…
Варвары! Вздрогнул седой Ватикан.
Тяжесть мечей и задумчивых взглядов…
Боли не знают, не чувствуют ран,
Не понимают, что значит преграда.
Город ли, крепость, гора ли, скала…
Что бы ни стало — едино разрушат!
И византийских церквей купола
Молят спасти христианские души.
Но и сам Бог что‑то бледен с лица…
Страх как комок обнажившихся нервов…
И под доспехами стынут сердца
Старых и опытных легионеров.
Хмурое небо знаменья творит,
Тучи в движении пепельно‑пенном.
Варвары! Посуху плыли ладьи
К окаменевшим от ужаса стенам.
Быль или небыль о предках гласит…
Ждет лишь потомков пытливого взгляда,
Как Святослава порубанный щит
На неприступных вратах Цареграда ‑
— Ух ты! — тихо восхитился царевич Иван. Вот она, оказывается, какая, твоя поэзия!
— Нравится?
— Очень. Большой дар тебе Господом дан, очень уж редкое это умение так красно да складно истории рассказывать. Чую, прогремят твои строки в веках…
— Ну… на самом‑то деле это далеко не лучшее мое стихотворение. — Как и всякий поэт, я был весьма падок на простодушную лесть. Такому слушателю хочется читать и читать бесконечно, лишь бы сидел вот так, с распахнутым от восхищения ртом, а я бы вливал ему в уши весь запас собственных стихов о природе, философии или неразделенной любви к прекрасной незнакомке. Но стоило мне об этом подумать, как слева раздался язвительный шепот:
— Нет, ты слышал, Циля? Этот неугомонный ниспровергатель Бродского и здесь пытается колдовать…

* * *

Я обернулся. Близнецы стояли за моей спиной, перемигиваясь, как опытные заговорщики.
— Сергей Александрович, отвлекитесь, пожалуйста, от ваших литературных опытов, нам необходимо серьезно поговорить.
— Минуточку, Анцифер, я должен извиниться перед моим новым другом. Вас можно представить?
— Бессмысленно, Фармазон ведь предупреждал, что другие смертные не могут нас видеть или слышать.
— Иван. — Я повернулся к недоумевающему царевичу. — Тут неожиданно пришли мои… м‑м… как бы это поточнее выразиться… в общем, ангел и черт, помнишь, я рассказывал? Ты их видеть не можешь, потому что они мои личные духи. Мы тут поболтаем немного, а?
— Да, конечно, о чем разговор! — с несколько преувеличенной готовностью отодвинулся он. Не спешу осуждать парня, на его месте я еще быстрее принял бы сам себя за психопата. Представляю, как это выглядело со стороны…
— Серега, — начал черт, виновато уставясь в пол. — Мы тут перетерли на досуге и решили… В общем, я, конечно, виноват, но… Между прочим, ты человек образованный и отлично знал, с кем связываешься!
— Фармазон! — укоризненно покачал головой Анцифер.
— А чего?! — огрызнулся нечистый. — Нечего все на меня валить! У него своя голова есть? Тоже мне теленок на веревочке — куда повели, туда и пошел. Пусть впредь сначала думает, а потом делает. Чем, кстати, и мне задачу усложнит…
— Ребята, я устал. Меня тут казнить собираются, давайте отсюда выбираться.
— За этим мы и пришли. Сереженька, вопрос о ваших панибратских отношениях с вон тем лукавым искусителем мы обсудим позднее, в другом месте и другой обстановке. Сейчас мой долг и моя святая обязанность — не допустить вашей бессмысленной гибели. Дело выглядит так — мы с Фармазоном способны проводить тебя сквозь миры.
— Я не один, мне еще и товарища вызволить надо.
— Увы, при всем моем расположении к человеку, которого вы называете другом, это невозможно… Я очень сожалею, но подобные чудеса не в нашей компетенции.
— Короче, — вмешался Фармазон, он вообще не мог молчать больше двух минут, справедливо полагая, что без его вредительского участия все рухнет. — Я умею открывать заветную дверцу (или вход в параллельный мир, или врата, или портал, называй как угодно), а белобрысый может их закрывать. В смысле — взять тебя за ручку и увести из этого места навсегда.
— За территорию монастыря? — не понял я.
— За территорию этого мира, дубина!
— Фармазон! Что за выражения в адрес хозяина?! — Вспыхнувший Анцифер возмущенно отвесил брату подзатыльник. — Никакого воспитания… но в целом он прав. Я вас забираю, дайте мне правую руку, попрощайтесь с вашим товарищем — и в путь.
— Нет… так нельзя. Его тоже намерены казнить, я не могу… это неудобно.
— Конечно, — поддержал черт. — Вот зажарят вас двоих у одного столба, это будет куда удобнее и, главное, не так скучно. А то что ж он один? И анекдот рассказать некому…
На этот раз я честно попытался пнуть его ногой, но нахал успел увернуться.
— Сереженька… — с укором в голосе и одобрением в глазах протянул его белый братец. — Ну нельзя же так, в самом деле. Очень вас понимаю, самому давно хотелось, но вы ведь культурный человек.
— Извините, погорячился… Просто, на мой взгляд, здесь не место и не время для дурацких шуток. Каким образом мы можем отсюда вырваться?
— Я как раз начинал объяснять… Мы с Фармазоном возьмем вас за руки и сделаем шаг. Двери этого мира за нами закроются, а двери нового откроются. Как видите, таким образом можно провести лишь одно лицо.
— Все дело в том, чтобы держать меня за руки?
— Именно, и только вас, а не какого‑то постороннего.
— М‑м… но ведь теоретически, если я посажу этого постороннего себе на плечи и руки у меня будут свободны, условия не нарушатся?
Анцифер вопросительно глянул на Фармазона, тот пожал плечами:
— А леший его знает, вполне может оказаться, что и сработает…
Повернувшись к царевичу, я бегло обрисовал ему возможную картинку нашего спасения. Он выслушал не перебивая, но задал один вопрос:
— А назад потом как?
— Назад так же? — переспросил я.
— Назад уже не получится. Мы не можем дважды войти в один и тот же мир.
— Иван, ничего не выйдет, они не смогут нас вернуть. Тебе придется остаться со мной.
— Нет. — Подумав, он отрицательно покачал головой. — Мне так нельзя. Не могу я слово нарушить, матушку без лекарства оставить, братьев не предупредить, батюшку подвести… Лучше уж мне здесь голову сложить, чем в чужом мире неприкаянным скитаться. Беги один, Сергей Александрович. За честь предложенную спасибо, но не могу я. Беги сам.
— Ребята, — я вновь обернулся к ангелу и черту, — но ведь мне обязательно нужно поискать здесь Наташу. Пока вас не было, на нас напал волк‑оборотень, его подсадили в камеру под видом ворчливого старика. Наташа рассказывала о таких. Надо найти его, и, возможно, он выведет нас на стаю, а там уж хоть кто‑нибудь, но должен что‑то знать о моей жене.
— Это невозможно. — Анцифер осторожно взял меня за руку. — Я не могу позволить вам погибнуть.
— Но… вы уверены, что ее здесь нет?
— Я не могу позволить вам погибнуть.
— Да, конечно… просто у меня душа неспокойна, вдруг она…
— Я не могу позволить вам погибнуть.
— А там, в другом мире, она может быть?
— Не знаю…
— Хватит врать! — раздраженно рявкнул Фармазон, прожигая близнеца праведным взглядом. — У, подлейший из ангелов… так и вертишься, словно грешник голым задом на сковороде с подсолнечным маслом. А ну сейчас же скажи человеку правду!
— Правду? Но… — беспомощно залепетал покрасневший Анцифер, у него даже нимб потускнел и крылышки стыдливо затрепетали. — Но ведь я обязан… я не могу позволить вам…
— Она здесь?! — догадался я. — Говорите, она — здесь?
— В каком‑то смысле… если исходить из теории вероятности, то один шанс из ста… Я не исключаю самой возможности, хотя полное совпадение весьма приблизительно… Так что мне лично степень неоправданного риска ни в коей мере не кажется оправдывающей слишком уж зыбкую надежду на…
— Значит, Наташа здесь. — Я обессиленно прислонился к стене, закрыв глаза. Голова сразу закружилась, кровь застучала в виски, а руки стали холодными. Господи, сколько нервов за два последних месяца. Ее ночные уходы, превращение в волчицу, кровь на губах, паленая шерсть, исчезновение и вот наконец… она здесь, рядом, в этом мире, может быть, этой стране и даже где‑то неподалеку. Она жива, я смогу ее увидеть, обнять, вернуть… Любые лишения, страхи, опасности казались теперь мелкими и несущественными. Все было не напрасно, все было не зря, я нашел ее… Сердце снова забилось.
— Сереженька, я бы… ведь вполне может оказаться, что ее здесь нет.
— Лицемер, ты же отлично знаешь, что она здесь!
— Чего ты хочешь?! — сорвавшись на тонкий фальцет, завизжал белый ангел. — Чего ты добиваешься? Чтобы он подумал, что я вру, что я ему враг, что я не хочу найти его жену? А ты тут один честный, верный, бескомпромиссный… Ты этого добиваешься, да?!
Яростная перепалка близнецов была прервана скрежетом отпираемой двери. Оба мгновенно заткнулись, хотя и продолжали пихать друг друга локтями. Появившиеся в проеме стражники махнули нам факелами:
— Вы — двое, на выход! Палач уже заждался… Мы с царевичем понимающе переглянулись, вздохнули и шагнули вперед…

* * *

Количество вооруженных людей, встретивших нас за дверями, свидетельствовало о большом уважении к нашим скромным особам. На этот раз все шли молча, стражники не позволяли себе обычных грубых шуток, их начальник раздраженно сжимал рукоять меча в простых ножнах, а четверо монахов торжественно несли в руках длинные деревянные кресты. Никто ни у кого ничего не спрашивал, команд не отдавал, объяснениями не занимался. Иван‑царевич шел, гордо подняв русоволосую голову, и взгляд его был устремлен сквозь стены, куда‑то далеко‑далеко, в тридевятое царство, в неведомую мне загадочную Русь, существовавшую по законам этого мира. Может быть, там все произошло чуть‑чуть иначе? Древляне победили полян, славяне не звали на княжение Рюрика, Владимир принял иудаизм, татаро‑монголы проиграли битву на Калке и ушли покорять Африку, Кирилл и Мефодий понесли свет азбуки от русских к необразованным болгарам, византийцам, немцам, а не наоборот… Да чего только не могло бы произойти, если б по неизвестным причинам история хоть на йоту изменила привычное нам течение. Мир так удивительно богат и непознаваем! Я дожил почти до тридцати, а верил в чудеса только в сладкие годы розового детства. Наверное, читал слишком много сказок и в результате женился на ведьме. Что в общем‑то не такая уж редкость, но вот ради нее взять в охапку личного ангела и черта для проникновения в иные миры… Очень похоже на романтическое фэнтези с элементами народного фольклора, крутого боевика и мистического триллера. В то, что все это происходит на самом деле, к тому же не с кем‑нибудь, а именно со мной, — пока верилось с трудом. Я даже ущипнул себя пару раз в робкой надежде проснуться. Не сработало… В смысле — не проснулся, хотя и очень старался. Наверное, потому, что все же не спал… Что, собственно, здесь происходит? Куда нас ведут? Ну, не на казнь же, в самом деле?! Идиотское развитие сюжета… Меня не могут сжечь в одном из параллельных миров потому… потому… потому, что это привело бы к необратимым последствиям во всех остальных! Куда же я исчез в своем собственном? Не очень удачная мысль на самом деле… Ну, если друзья или соседи обратятся в милицию, то больше месяца нас с Наташей искать не станут, а потом просто объявят мертвыми. И почему, собственно, в каком‑то из миров я не могу быть сожжен? Очень даже могу! А в одном меня четвертуют, в другом повесят, еще неизвестно в каком, например, утопят. Если я умру здесь, то на прочие миры, скорее всего, трансформируется именно моя смерть. Пусть в разных вариациях, но я везде умру, а это меня абсолютно не устраивает. Так какой же из всего этого следует вывод? Надо срочно что‑то делать
— Сергей Александрович, внемлите же наконец голосу разума — еще не поздно бежать! — пропищал знакомый голосок.
Я скосил глаза. На моем правом плече, помахивая для равновесия крылышками, сидел ангел Анцифер, уменьшившийся до размеров спичечного коробка. Соответственно на левом плече болтал ножками насвистывающий бес.
— Сергей Александрович, а вот через какую‑нибудь пару часов действительно будет слишком поздно. Сколько я помню, вы ведь не освящали таинство своего брака в церкви? Чисто гипотетически можно предположить, что ваши семейные узы являются лишь общественно признанной фикцией, подтвержденной небрежным штампом в паспорте. Но это же формализм! Оттиск печати на документе, удостоверяющем личность, — чернила на бумаге, не более… Вдумайтесь, ведь это ни к чему не обязывает! Вы не клялись любить ее в горе и радости, не обещали быть вместе, покуда смерть не разлучит вас. Ради чего же упорствовать? Вы жили во грехе и прелюбодеянии, но волей Божественного провидения у вас появилась возможность изменить беспросветное падение своей жизни. Ваша жена исчезла, посмотрите правде в глаза. Это не горе, это спасительный знак небес…
Я поднял к плечу связанные руки и небрежным щелчком мизинца сбил Анцифера с его «насеста». Черт восторженно захлопал в ладоши, а отхохотавшись, тут же обрушил на меня целую антирелигиозную лекцию:
— Вот наконец‑то и этот бледный проповедник нудных заветов законно получил по манишке. Что он там вдохновенно распевал насчет преимуществ церковного брака над официальным? Врет, как всегда… Ангелов же хлебом не корми — дай всякими постулатами по ушам проехаться. Их не колышет, что у человека собственная голова на плечах есть, что он разумом наделен, волей, чувствами и потребностью думать самостоятельно. У них на все готовенький ответ из Библии. Нашли универсальный компьютерный справочник… Так вот, чтоб ты знал — церковные браки распадаются не менее регулярно, чем любые другие, и даже чаще! Официальное бракосочетание необходимо для штампа в паспорте, изменения фамилии, смены прописки, законного, с юридической точки зрения, рождения детей. На фоне всего этого походом под венец в церковь люди лишь отдают дань традиции. У меня была знакомая пара, жена настояла на церковном браке, мужу это было до фени, но решил уступить любимой женщине. Ну и результат…
Я резко остановился, коридор кончился, и стражники преградили путь копьями. Не удержав равновесия, Фармазон тоже рухнул с моего плеча, задрав блестящие копыта.
— Прости меня, Серый Волхв… — глухо пробормотал царевич Иван, — бежать тебе было надо. Что проку, если вдвоем сгинем? Я‑то хоть за вину тяжкую, а ты чего ради? Если только можешь — не думай обо мне, обернись зверем али птицей и беги…
— Не сметь разговаривать, вперед!
Нас вывели на обширный монастырский двор, под завязку наполненный народом. Основное количество составляли монахи, но было много и крестьян. Мужчины мрачно переглядывались, а женщины испуганно прижимали к себе детей. Видимо, на подобных мероприятиях требовалось присутствие простолюдинов как свидетелей непримиримой борьбы святой инквизиции с происками Дьявола. Весь гарнизон охраны сидра тройным кольцом опоясывал невысокий помост с черным крашеным столбом посередине. Рядом высились аккуратные вязанки хвороста. Высокий Совет в полном составе, включая выздоровевшего отца Иосифа, поджидал нас у эшафота. Царевич мужественно шагнул вперед, под свист и улюлюканье первым двинулся на грубый эшафот. Я следовал за ним, раздираемый тысячей противоречий. Мне совсем не хотелось умирать, но присутствовавшие вряд ли намеревались просто пошутить. Воспользоваться помощью моих духов не представлялось возможным: во‑первых, по причине элементарного отсутствия таковых, во‑вторых, я почему‑то был уверен, что насчет Наташи Фармазон не солгал, а вот Анцифер темнил вовсю. Она все‑таки была здесь, в этом мире, и единственный шанс ее найти никак не увязывался с переходом в иное измерение. А кроме того, какая‑то непонятная сила удерживала меня рядом с невольным товарищем по несчастью. Не то чтобы мы так уж сдружились или побратались, но, что ни говори, а он спас мне жизнь, оттащив за хвост волка…
Нас прикрутили цепями к черному столбу спина к спине. Царевич нащупал мою ладонь и крепко сжал ее.
— Спасибо тебе, брат, не оставил одного смерти в глаза смотреть. Только истинный волхв так поступить способен, ибо не ценит он кратковременность бытия, а из земли выйдя, в нее же и уходит.
Я не нашелся что сказать и лишь ответно сжал его пальцы. Зато у моей правой щеки знакомо затрепетали белые крылышки и печальный голос смиренно произнес:
— На все воля Божья… Пусть он вас простит, как я вас прощаю.
— К чему столько патетики? — язвительно прошипели в ответ с левого плеча. — Ты заявился как раз вовремя, чтобы утешить нашего хозяина, перед тем как его сожгут во славу твоего Христа!
— Люди слабы и могут ошибаться, но Господь никогда не допустит, чтобы хоть волос упал с вашей головы без его ведома, ибо…
— Серега, прими мои поздравления! Если верить этому недалекому софисту — ты сгоришь не только с разрешения, но и с благословения Божьего.
— О, лукавый и изворотливый бес, — ровным тоном ответил Анцифер. — Как и твой господин Сатанаил, ты весьма поднаторел в двуличном искусстве обмана. Какой же изощренной ложью ты смущаешь души невинных… Изыди!
— С чего бы это? Сам вали отсюда!
— Я остаюсь с Сергеем принять мученический венец.
— Нужен ты здесь со своим хныканьем?! Давай катись колбаской, пока не запалили. Это я в Аду родился, мне никакой огонь не страшен, а ты‑то враз перышки опалишь.
— Господь не даст мне погибнуть. Я остаюсь, — с достоинством ответил ангел.
— Он — мой! — в бессильной ярости завизжал Фармазон. — Уходи отсюда, он мой!
— Я остаюсь, — повторил Анцифер, а Иван хлопнул меня по руке:
— Гляди, волхв.
Бледный стражник что‑то горячо втолковывал своему командиру, потом они быстро поднялись на стену, вглядываясь в даль. Командир стражи спустился вниз и направился с докладом к главе Высокого Совета. Видимо, отец Иосиф все еще не полностью излечился от своей глухоты. Он громко переспросил на всю площадь:
— Что? Какой еще парус?!
Народ навострил уши. Командир покраснел и начал втолковывать свое с еще большим пылом, хотя и не повышая голоса. Еще двое членов Высокого Совета включились в спор, до моего слуха долетели какие‑то обрывки фраз типа: «Бредовые видения…», «Ловушки Сатаны…», «Чего с пьяных глаз не покажется…», «Конечно же он просто сошел с ума!». После чего отец настоятель воздел руки к небесам и вынес резюме:
— Это морок! Обычные дьявольские чары, наведенные вон тем колдуном (видимо, подразумевался я, потому что все сразу уставились на меня, как на козла отпущения). Нам не следует обращать на это внимания, и он рассеется сам собой. А вы, сын мой, чересчур торопливы в суждениях. Опыт прожитых лет учит нас видеть не только внешнюю сторону, но и…
— Да говорю же вам! — заорал обиженный недоверием офицер. — В поле боевые корабли славян, и они движутся сюда с невероятной скоростью!
— Вот и ответ на твой вопрос, — примиряюще погладил его по плечу тот толстый брат, что водил меня на Совет. — Корабли не могут ходить посуху. Подобное чудо мог сотворить лишь сам Господь.
— А уж если и могут, то никак не славянские, — добавил кто‑то. — Ведь славяне варвары, разве Бог станет им помогать?!
— Позвольте хоть увеличить стражу на стенах и привести в полную готовность гарнизон? — взмолился пристыженный командир, но ему и тут не дали развернуться.
— Ни за что! Морок силен, лишь когда в него верят. Если мы будем обращать на него внимание, то он станет питаться нашими страхами. Питаться и расти! Как только мы перестанем даже думать о нем — он исчезнет сам, словно черный дым, а мы вознесем новые молитвы Отцу нашему Небесному за урок смирения и веры.
В общем, кончилось тем, что более благоразумные солдаты увели своего командира, успокаивающе похлопывая по спине. Я имел возможность еще раз убедиться в превосходстве духовной власти над светской. Правда, зачем мне это? Священники вернулись к нормальному течению процедуры, и, хотя народ вокруг по‑прежнему недоуменно перешептывался, было ясно — казнь не остановится ни по каким причинам. О смерти я не думал. Не потому, что не боялся, просто меня все время отвлекали. То Иван, то ангел с чертом, то спор вокруг каких‑то парусов и постоянное ощущение чьего‑то пристального взгляда… Кто‑то из толпы ни на минуту не сводил с меня глаз. Глава Совета отец Иосиф начал громко декламировать речь, видимо о нас, но я его не слышал. Мое лицо уже буквально горело… Сыч! Тот самый нервный старик в грязной одежде, с дурными манерами, что был в нашей камере, человек‑оборотень, я узнал его. Наши взгляды встретились, как клинки, едва не заскрежетав от ненависти и напряжения. Он пришел полюбоваться на нашу смерть. Огонь священника должен был довершить то, чего не сумели зубы дьявольского зверя. Негодяй! Я уже открыл было рот, чтобы бросить ему это на всю площадь, но тут… женщина, стоящая рядом с ним, откинула со лба капюшон, и я увидел… Наташу! Крик горячим комком застрял у меня в горле, дыхание перехватило, а на глаза навернулись слезы… Она — здесь! Я все‑таки нашел ее…
Когда голос вернулся ко мне, священник уже начал тихую молитву за упокой наших грешных душ. Мой вопль разнесся над притихшими людьми, как треск разорванного полотна:
— Наташа‑а‑а!
Все уставились на меня. Она вздрогнула и подняла ресницы.
— Наташа, это же я! Я здесь, я нашел тебя, я пришел за тобой, любимая…
Теперь все повернулись в ее сторону. Оборотень что‑то прорычал и, схватив мою жену за рукав, попытался затеряться в толпе. Наташа не двинулась с места, глядя на меня широко распахнутыми глазами, словно пытаясь вспомнить — кто я, где она меня видела… Сыч плюнул и, бросив ее, начал грубо проталкиваться к воротам. Вокруг Наташи образовалась пустота.
— Сережа?.. — неуверенно спросила она.
— Да! — заорал я, дергаясь у столба и срывая цепями кожу на запястьях.
— Сережка! Мой Сережка… родной! — Она протянула ко мне руки, но ее слова потонули в сумасшедшем вое толпы:
— Ведьма‑а‑а!
С монастырских стен взлетели перепуганные голуби. На какое‑то время я, наверное, окаменел… Все происходило слишком быстро и непонятно. Мысли проносились в голове с невероятной скоростью, но были необыкновенно короткими и четкими. Я с пристальной ясностью понимал, что, кроме меня, никто не знал, что моя жена — ведьма. Одетая в соответствующее эпохе платье, Наташа ничем не выделялась из числа прочих женщин. Тем не менее народ единодушно и проницательно угадал ее принадлежность к ведьмовству. Как так? Почему вдруг?
— Это тот гад с волчьим взглядом кукарекнул, а остальные в голос подхватили! — участливо объяснил голос слева. — Заложил, можно сказать, с потрохами. Полнейшая хана твоей супружнице… Слушай, вам ведь все равно помирать, хочешь, я этому пожилому сутенеру всю жизнь испоганю? Он от твоего пепла до гроба не прочихается!
— Мстить врагам? Да еще в то время, когда вот‑вот придется предстать перед престолом Господа?! — ужаснулся голос справа.
Я их не слушал — Наташа бросилась ко мне, расталкивая стражников. Пока священники соображали, как им себя вести в свете сложившейся обстановки, она уже прижалась к моей груди, дрожа, словно потерянный ребенок. Мы смотрели в глаза друг другу, не в силах произнести ни слова от переполняющих нас чувств. Девочка моя, как же долго тебя не было… Я вновь окунулся в горячий омут ее бездонных глаз. Вокруг шумели люди, звенело оружие, священники взывали к небесам, военные отдавали приказы, — казалось, все это происходит где‑то далеко, на киноэкране, а мы, сумасшедшие влюбленные, озвучиваем весь фильм поцелуями. Наташа осторожно гладила меня кончиками пальцев по лицу, словно боясь, что я исчезну.
— Огня! Огня сюда… Сжечь их всех! Краем глаза я увидел за ее спиной поднимающих алебарды стражников.
— Наташа! Осторожно, сзади…
Она повернулась к ним так резко, что ее волосы хлестнули меня по лицу. Наташа топнула и взмахнула руками — стражники посыпались с помоста, как кегли! Я не расслышал, какими словами она этого добилась, но моя жена — ведьма, и она находилась в мире, где магия имела настоящую силу. Какой‑то особо ретивый офицер решил погеройствовать в одиночку. Он даже ухитрился запрыгнуть на помост и замахнуться мечом, но Наташа увернулась от удара. Сталь со свистом ударила в столб, плотно застряв в двух‑трех сантиметрах от моего уха.
— Куда бьешь, козел безрогий?! — пискляво взвыл маленький Фармазон, перепуганно высовываясь из‑под лезвия. — Я же тебя в ефрейторах до пенсии ходить заставлю… Век воли не видать!
В ту же минуту Наташа глянула в глаза офицеру, он зажмурился, закрыл лицо руками и упал, вереща как сумасшедший:
— Ничего не вижу! Не вижу! Она ослепила меня… Я не вижу ничего… Ведьма проклятая!
— Кто это? — заинтересовался Иван, выйдя наконец из своего молчаливого
ступора.
— Наташа, — охотно ответил я. — Моя жена, я вас попозже познакомлю. Сейчас она немного занята…
— Так ты бы помог ей, а?
— С радостью, самому без дела как‑то неудобно, стою и стою…
— Ну, так слово скажи!
Я сдержанно зарычал в крайней степени бессильного раздражения.
— Сереженька, не гневите Бога! Очень вас прошу, пожалуйста, никаких заклинаний! — пользуясь моментом, вставил Анцифер. К помосту выскочили арбалетчики, заскрипели рычаги, натягивая тетиву маленьких железных луков.
— Не сметь! — заорал я так громко, что горло едва выдержало, на какое‑то мгновение все стушевались. — Довольно глупостей, сию же минуту отпустите нас, или я за себя не отвечаю!
— Ты бессилен, колдун, ибо мы будем молиться, — неуверенно ответил кто‑то из священников.
— Ах, так… — Страшный треск ломающихся ворот заставил всех вздрогнуть. Наташа обернулась ко мне с удивленными глазами, ангел и бес зависли перед самым носом, возмущенно размахивая крылышками.
— Это не я…
От второго удара ворота слетели с петель, и в образовавшемся проеме показалась окованная щитами крутая грудь славянской ладьи.
— Так, значит, это не ты? — не сговариваясь, в один голос произнесли Наташа, Иван, Анцифер и Фармазон.

* * *

Когда к помосту быстро ринулись рослые крепыши в кольчугах с топорами и широкими мечами, оцепенение площади мгновенно переросло в панику. Монастырская охрана, не дрогнув, пыталась организовать оборону, но народ, разметав их, бросился в разные стороны. Мужчины хватали на руки детей, женщины вопили как резаные, монахи падали на колени, вздымая руки к небесам, хотя нападающие вели себя очень корректно. Они одним штурмовым ударом смели стражу у эшафота и быстро взяли его в кольцо, прикрывая друг друга круглыми щитами. Как‑то не очень вяжется с поведением грабителей и пиратов, но русичи действительно больше никого не трогали.
— Степан! Федор! Здесь я! — радостно закричал Иван‑царевич, и двое широкоплечих молодцов, разбрасывая вязанки хвороста, взялись за наши цепи… Я наконец смог обнять свою пропавшую жену.
— Братцы! — Мой товарищ был крепко помят объятиями родственников. — Вовек не забуду! Не бросили, не выдали, не дали сгинуть смертью страшною. До гроба буду Бога молить…
— Хватит уж, — ласково ответил старший, кажется Степан. — За тобой, дураком, ладьи повернули. Ох, Ванька, ты ведь не отрок уже, а разума нет как нет… Чего тебе со своим уставом в чужом монастыре понадобилось?
— Вино здесь из яблок. То самое!
— Да неужто?! — широко улыбнулся средний — Федор. — Дак купить сей же час надо, беспременно.
— Я и… чуть не купил…
— Украл?! — ахнули оба брата. Иван пристыженно кивнул.
— Честь царскую позоришь. — Степан сурово отвесил брату звучный подзатыльник.
— А уж коли воруешь, так не попадайся! — наставительно добавил Федор, подтверждая свои слова еще одной затрещиной. — Степанушка, ты бы поговорил с попами ихними. Пусть зла не держат, золота, сколь надо, мы уплатим. Берем сидр — да домой.
— И то дело…
Ну, в общем, на этом все счастливо и кончилось. После недолгих переговоров русичи утрясли все неурядицы и развернулись назад. Два боевых корабля двигались на бревнах, смазанных жиром, ну еще плюс попутный ветер и…
— Сила нас влекла сюда неведомая; — вскользь бросил средний брат. — Колдовство али чародейство — не ведаю. Вчерашнего дня словно в голову всем ударило: надо ладьи посуху вести к монастырю дальнему. Зачем? Так и сами толком не разумели…
Русичи довезли нас почти до реки, то есть как можно дальше от негостеприимных производителей сидра. Там мы простились, хотя, после рассказа царевича Ивана, его братья долго уговаривали меня вернуться с ними на Русь. Пришлось отказаться. Во‑первых, как ни верти, я все равно не волхв; во‑вторых, моя жена тихо шепнула свое весомое «нет»; в‑третьих, мы тут и так задержались — пора домой. Квартира третий день без хозяев, надеюсь, хоть газ я не забыл выключить? На прощанье Иван уговорил меня принять от него на память массивный перстень с настоящим рубином. От предложенного меча я категорически отказался, видел, как управляются с оружием настоящие воины, — мне так никогда не суметь. Да и сама мысль о том, чтобы причинить кому‑нибудь боль ударом заточенной стали, казалась довольно дикой, мы же цивилизованные люди… Я пожал руки всем трем братьям, вежливо поблагодарив за спасение и компанию. Они поклонились в пояс, а мой товарищ по тюремной камере клятвенно пообещал:
— Вернусь к батюшке во дворец, сразу потребую, чтоб летописцы опытные всю
историю эту дивную в книгах описали. Чтоб и потомки мои знали о Сером Волхве да Иване‑царевиче и походе за сидром из молодильных яблок. Спасибо тебе великое за поэзию, что ладьи русские сюда привела. Удачи тебе, Сергей Александрович, храни вас Господь!
…Паруса славянских ладей остались далеко позади. Мы шли под руку неизвестной мне дорогой. Наташа больше молчала, требуя от меня подробного отчета о всех событиях, связанных с ее исчезновением. Оказывается, сама она ничего такого не помнила.
— Когда ты назвал меня по имени, там, у столба, что‑то изменилось в мире… Словно пелена с глаз упала! Я неожиданно поняла, что давно знала тебя, что ты мой муж, что мы любим друг друга, но… больше я не помню ничего. Любимый, пожалуйста, расскажи все с самого начала.
— Девочка моя, как же тебе досталось… — Так, перемежая речь объятиями и поцелуями, мне удалось достаточно сносно объяснить ей, кто я и кто она, каким образом мы познакомились, как она попала в чужой мир, как я пошел следом, кто такие Анцифер и Фармазон, каким образом я попал на костер, и… вот тут она меня перебила:
— Почему ты не воспользовался своей силой?
— Ну… как бы… я оказал некоторое сопротивление на допросе. Сейчас даже вспомнить стыдно… вел себя как неуравновешенный шимпанзе, свихнувшийся на почве потерянной самки. Перекусал половину монастыря, царапался, плевался…
— Ты? — вытаращила глаза Наташа.
— Самое ужасное — я… Фармазон воспользовался временным отсутствием ангела и захватил власть над моим телом. Боже, что я несу? Тебе это, наверное, представляется сущим бредом…
— Вовсе нет. Значит, ты был просто одержим демоном. Такое случается, но я не об этом… Почему ты не применил магию?
— Любимая, и ты туда же? — с упреком насупился я.
— Сережка, ты что, действительно не понимаешь, чем владеешь?! Ты же колдун! У тебя просто невероятная магическая аура. Сила такого уровня способна перевернуть мир. Мы будем властителями Вселенной!
— Пошли домой, а? Я уже голоден, а в холодильнике пельмени оставались.
— Мы построим неприступный замок на вершине какой‑нибудь горы… — Похоже, моей женой овладели нездоровые фантазии, раньше она была очень скромной девочкой. — Ты соберешь под свои знамена огромную армию, нам покорятся все народы, мы завладеем Семью Книгами Магов, и никто не дерзнет противиться нашей воле!
— Любимая, ты больна… — Я не сразу углядел искорки смеха, прыгающие в ее хитрющих глазах. Вместо ответа она со счастливым визгом прыгнула мне на руки, наш поцелуй был долог и приятен…
— А все‑таки, почему они все решили, что ты колдун?
— Ну, это же дикое средневековье… Увидели посреди ночи постороннего человека в нестандартном костюме, при галстуке — значит, поборник Сатаны. Священнослужителю пару строк процитировал, а у него именно в тот момент неожиданно произошло судорожное онемение голосовых связок. Возможно, это называется другими словами, я не врач‑отоларинголог, чтобы точно поставить диагноз.
— Ты его заколдовал?!
— Все. Сдаюсь! Если уж даже собственная жена мне не верит, тогда чего ждать от остальных? Будь по‑вашему, я — колдун. Готов даже взять себе цирковой псевдоним — Корней Бессмертный. Будем работать в одной труппе, давая выступления в больших городах с бурным успехом. А теперь, матушка грозная царица, твоя душенька довольна? Тогда пошли домой.
— Но… в общем, мы туда и идем, — пожала плечами Наташа. — Ты еще не устал меня нести?
— Пока нет, если упаду от изнеможения, то не раньше вон тех сиреневых кустиков.
— Это граница наших владений. Опусти меня, пожалуйста.
Мы подошли к засохшему кусту орешника, на его ветках болталось не меньше сотни голубоватых тряпочек и лент, в солнечном мареве они казались сиреневыми.
— Крестьяне верят, что синий цвет сбережет их животных от зубов хищников. Они привязывают эти лоскутки в надежде умилостивить Зло.
— И помогает? — тихо спросил я.
— Нет, просто так им легче. Синяя материя наиболее дешева, но цвет как средство борьбы… На таком солнце уже к вечеру выцветает до голубого.
— Нам тоже стоит поддержать народную традицию?
— Зачем? Ты ведь мой муж, тебя и так примет стая…

* * *

Наташа сделала плавное движение рукой вниз и влево, впечатление такое, словно открывала вход в туристскую палатку. Но вслед за ее пальцами воздух завибрировал, часть горизонта отклонилась в сторону, открывая чернеющую щель прохода в… никуда.
— Сергей Александрович, вы куда?! — Прямо передо мной материализовался белый ангел.
— Анцифер? Давненько вас не было видно, — улыбнулся я. — Вот видите, мы все‑таки нашли друг друга. Позвольте вас представить… Тьфу! Опять забыл… Наташа, извини, ко мне пришли.
— Твои духи? — догадалась она, отнесясь к моему утвердительному кивку совершенно серьезно. — Я тебя подожду, только не задерживайся надолго. Слишком легко нам удалось вырваться из рук святой инквизиции, обычно такое не прощается.
— Как скажешь, королева. Анцифер, я действительно рад…
— Сережа, куда вы идете?! — перебил меня ангел, нервно топорща перья лебединых крыл. — Вы что, совсем ополоу… прошу прощенья! Но ведь и думать иногда надо. Головой, а не другим местом. Позволю себе напомнить, что ваша жена — ведьма! Так куда же она вас заведет?!
— Амиго, не задавай пылким влюбленным глупых вопросов… — вдохновенно мурлыкнул черт, романтически приобнимая братца за плечи. — Как говорится — совет вам да любовь! Будьте счастливы! Пишите письма! Назовите дочку Васей и пришлите фотографию в полный рост, как только у девочки прорежутся два зуба…
— Я настоятельно рекомендую вам туда не ходить!
— Да мы, собственно, никуда и не идем… — почему‑то начал оправдываться я. — Просто перед возвращением в Петербург Наташа должна забрать свои вещи, вернуть ключ хозяевам, попрощаться со стаей…
— С кем попрощаться?! — ахнул Анцифер. — С нечистью?
Я неуверенно заткнулся. Действительно, непонятно как‑то… Жена (ведьма, оборотень, волчица) ведет меня (поэта, писателя, интеллигентного человека) за ручку — куда? В волчью стаю? В притон оборотней? В подземелье ведьм?
— Сережа, чем это он у тебя интересуется?
— Любимая, я пытаюсь найти для Анцифера удобоваримую причину для оправдания моего визита в… Сам не знаю куда, но, по его мнению, там страшно.
— Ничего особенного… Город как город, — фыркнула она.
— Вы слышали? Ничего особенного.
— Не пущу! — Ангел отважно растопырил руки, грудью став на моем пути. — Вспомните, к чему привело Адама грехопадение Евы… В каком таком городе может жить стая волков‑оборотней? Что вы там забыли? А если, несмотря на то что вы ее муж, вас кто‑нибудь по ошибке укусит?! С меня же в канцелярии голову снимут! Нет, любезнейший, уж если ей так приспичило юбку оттуда взять, пусть сама сходит и заберет. Не велика барыня…
— А ты не лезь не в свое дело! — тут же вступился лукавый, ненавязчиво подталкивая меня ладошками в спину. — У них семья, они сами во всем разберутся. Хочет он сходить в гости к оборотням — пусть идет. Может, ему на этом свете уже неинтересно?
— Да речь не столько о нем, сколько о ней…
— О ней? Ну, мало ли причин может быть у замужней женщины для привода любимого супруга в бандитский притон. Может, ей благоверный наскучил, может, у нее своя доля в этом деле, а может, просто черный цвет к лицу? Короче, отвяжись! Давай, Серега, бери жену и двигай в ритме вальса…
— Я вас не пущу!
— Серега, беги! Я его задержу…
Близнецы так дружно взялись за дело, что у меня от возмущения даже речь пропала. Эти наглецы решили самолично распоряжаться моей жизнью! Один недуром пихал меня в грудь, отодвигая подальше от черной дыры, другой столь же рьяно толкал в спину, а в результате меня кидало, словно мячик, то вправо, то влево. Представляю себе, как это выглядело со стороны.
Наташа, посмотрев на такое безобразие, сдвинула брови, топнула ножкой и грозно потребовала:
— Силы Света и Тьмы, заклинаю вас всей мощью Добра и Зла — сейчас же оставьте в покое моего мужа, идиоты!
Анцифер с Фармазоном остановились для обмена недоуменными взглядами. Воспользовавшись этим, я перестал раскачиваться и попытался отдышаться.
— Что вам обоим от него нужно?
— Один требует, чтобы я с тобой не ходил, другой настаивает на противоположном. Причем и тот и другой свято убеждены, что я там не выживу. Девочка моя, ты можешь более популярно рассказать мне о том городе, куда мы отправляемся?
— Конечно могу, но сейчас на это нет времени. Повернись, ты их видишь?
Мы трое обернулись. Вдоль линии горизонта растянулась длинная цепь всадников, копья и кирасы блестели в лучах полуденного солнца. Если применить дедуктивный метод, то лично я бы предположил, что это обиженные солдаты из злополучного монастыря. На русские ладьи они напасть не решились, а вот догнать беззащитную супружескую пару — на это особенной храбрости не надо.
— Кто же там так о нас соскучился? — задумчиво протянул черт, сложив ладони в подобие бинокля и хитро щуря глаза. — На первый взгляд ни одного знакомого лица. Нет, нет… вон тот офицер слева, на вороном коне с белой звездой во лбу, — я его знаю. Помните, он еще едва не попал по мне своим дурацким мечом? Потом твоя супружница быстренько лишила его зрения. Видимо, ненадолго…
— Любимый, пойдем. — Наташа решительно взяла меня за рукав. — Если они нападут все одновременно, я не сумею тебя защитить.
— Сергей Александрович, умоляю, ради всего святого, возьмитесь за нас с Фармазоном и бежим в другой мир!
— Ни за что! Им и здесь хорошо. Они славно пожили, познали любовь и разлуку, горечь потери и счастье встречи… Зажились, одним словом. Пора, пора… Возвышенная смерть вдвоем, рука в руке, с последним поцелуем под копытами разгоряченных коней… Что может быть романтичнее?
Я схватился за голову. Три голоса, перекрикивая друг друга, обрушились на меня одновременно. Каждый убеждал, грозил, возмущался, увещевал, требовал… Я начинал неторопливо сходить с ума, а всадники неумолимо приближались.
— Мол‑ча‑а‑ать!!!
Близнецы заткнулись мгновенно, один от удивления, другой от восхищения моим командирским воплем. Наташа все восприняла иначе.
— Это ты… мне?! — В глазах моей жены зажглись недобрые огоньки, но, прежде чем она успела произнести еще хоть слово, я запечатал ее губы долгим поцелуем. Во‑первых, давно хотелось, а во‑вторых, так безопаснее. Если ваша жена ведьма, то стоит научиться останавливать ее гнев до того, как он сформируется в заклинание, превращающее вас, например, в тумбочку.
— Сереженька, а нельзя ли…
— Ну, не лезь, не лезь, зануда! Солдатам еще целых пять минут сюда скакать. Дай людям поцеловаться напоследок. Ля мур — такое дело!..
Я зыркнул на них, вздернув бровь, оба отвернулись, но продолжали перешептываться.
— Любимый… я… уже почти забыла, как ты это делаешь. Я… люблю тебя! Поцелуй меня еще раз…
До нас уже долетали возбужденные крики солдат. Наташа вновь нахмурила брови, а потом неожиданно встряхнула меня, взявшись за лацканы пиджака:
— Сережка, ты же у меня колдун — прочти что‑нибудь!
— Точно! — поддержал Фармазон. — А ну‑ка, братан, колдани им промеж ушей так, чтоб одуванчики из глаз посыпались. Давай‑давай хотя бы в порядке эксперимента…
— Ну же, милый мой, прочти какое‑нибудь подходящее стихотворение, иначе они действительно нас растопчут.
— Любимая, сколько раз можно повторять — я не колдун!
— Укушу за ухо, — честно предупредила она. Я вздохнул и мельком взглянул на Анцифера, ангел невнятно пожал плечами, кивком головы выражая молчаливое согласие.
— Ладно, если вы все настаиваете. Только я не знаю, что бы такое выбрать… Все стихи в основном о любви.
— Маэстро, не кокетничайте, — поторопил черт. — Читайте первое, что взбредет в голову, или нам тут всем обеспечат бесплатный проезд с красивой музыкой… до ближайшего кладбища!

Я откашлялся и с выражением начал:
Для графини травили волка.
Его поступь была легка…
Полированная двустволка ‑
Как восторженная строка!
Он был вольный и одинокий.
На виду или на слуху.
Стрекотали про смерть сороки
Беспардонную чепуху.
Упоенно рычала свора,
Егеря поднимали плеть ‑
Все искали, где тот, который
Призван выйти и умереть?
Нет, любимая… Даже в мыслях
Я не буду ничей холоп.
Я уже не подам под выстрел
Свой упрямый звериный лоб.
И моя негустая шкура
Не украсит ничей камин.
Пуля — дура? Конечно, дура…
Только в поле и я — один…
Все бело, и борзые стелют
Над равниной беззвучный бег.
Эх, дожить бы хоть до апреля ‑
Поглядеть, как растает снег,
Как по небу скользят беспечно
Облака до краев земли…
И влюбиться в тебя навечно,
За секунду до крика: «Пли!»

На последней строфе буквально из‑под земли вырвался огромный серый волк и, перепугав половину лошадей, ушел влево. Всадники, как по команде, развернулись в погоню, совершенно не обращая на нас никакого внимания. Наташа прижалась к моей груди, задумчиво мурлыкнув:
— Это даже еще эффектнее, чем я предполагала. Любимый, ты уверен, что не хочешь заняться магией профессионально? Я познакомлю тебя кое с кем в Городе.
Фармазон и Анцифер снова пустились выяснять, в чье ведомство отнести совершенный мною поступок. Вроде бы на первый взгляд колдовство — великий грех, и значит, победил черт. Но ведь никто не пострадал, и вообще я сам отношусь к себе как к поэту, а не как к чародею. Опять же, спасти Богом данную жену — явно хороший поступок. Я махнул на них рукой. Пока мою голову забивала лишь одна мысль о том, что с этим волком мы уже где‑то встречались…

* * *

Я опомнился, лишь ощутив себя в новом мире. Видимо, пока я считал ворон, моя жена успела втолкнуть меня в проем. Вокруг была ночь. Неизвестный город переливался разноцветными огнями неоновых реклам. Мы находились на широкой улице перед старинным русским кремлем. Несмотря на позднее время, в воротах топтались лоточники, вовсю торговали сластями и мороженым, везде сновали празднично одетые люди. Созвездия над головой были совершенно незнакомыми, но невероятно яркими, а воздух дышал теплом и запахом акаций. Не знаю, уж что там напридумал Анцифер, лично мне сразу стало так легко и уютно… Казалось, я жил здесь много лет назад, знаю каждую улочку, каждый дом, каждое дерево и город тоже помнит меня. Наташа ласково потерлась щекой о мое плечо:
— Мы пришли. Тебе здесь нравится?
— Да. Такое впечатление, что я вернулся домой. Если верить в теорию множественности жизней, то наверняка это и есть мой родной город.
— Я так счастлива, любимый… — Она смотрела на меня самыми влюбленными глазами. — Пойдем, наш дом совсем рядом, через две улицы.
Мы шли по тротуару, неспешно разговаривая о чем‑то не слишком важном, мимо проносились автомобили, в соседнем парке прогуливались мамы с колясками, фонари светили вовсю, и я уже почти забыл, что попал сюда из несуразного средневековья. Боже мой, да ведь меня там чуть‑чуть не затоптали религиозные фанатики, едва не загрыз зверь‑оборотень, а потом еще и сжечь собирались… Ну хорошо хоть это все кончилось без эксцессов. Мы с супругой нашли друг друга, я жив‑здоров и не намерен больше лезть в экстремальные ситуации, а значит, мы тут немного отдохнем — и назад в Петербург. Можно вздохнуть поспокойнее.
— Хотелось бы погулять подольше, но, честно говоря, я уже столько набегалась за сегодня. Да и ты, бродяга, когда брился в последний раз?
Я провел пальцами по трехдневной щетине, невольно перевел взгляд на жену и ахнул. Крестьянское платье и накидка с капюшоном бесследно исчезли, Наташа красовалась в короткой черной юбке, черном пиджачке с резными пуговичками, черных же туфельках на каблуке, да еще очки на носу в эффектной золоченой оправе. В ответ на мой удивленный взгляд она счастливо рассмеялась.
— Глупый мой, как же мало ты знаешь о настоящей магии. Любая ведьма мгновенно меняет свой облик в соответствии со временем и местом. Не веришь? Вот послезавтра я свожу тебя в Древний Китай эпохи Мин. Там у меня такое роскошное зеленое платье!" Ты просто…
Неведомая сила страшно толкнула меня в бок. Я покатился по асфальту в обнимку со своей элегантной ведьмой, а на том месте, где мы только что стояли, визгливо взвыли шины пролетающего автомобиля. Серебристо‑серый «мерседес» вывернулся из‑за поворота на зеленый свет и мгновенно скрылся в ночи.
— Мой костюм…
— Дорогая, тебе не кажется, что этот псих пытался нас сбить! — возмущенно начал я, морщась от боли в ушибленном колене.
— Мой костюм?! — Оперевшись на мою руку, Наташа с закипающей яростью уставилась на порванные колготки и висящий на трех ниточках рукав. Левая туфля, видимо, попала под колесо, а поднятые очки украшала трещина вдоль обоих стекол. — Где этот гад?! Куда он поехал? Я же сейчас…
— Любимая, это бесполезно…
— Он же теперь только до ближайшего столба и доедет! Он до старости будет мне на итальянские колготки зарабатывать! Я ему такое устрою…
— Девочка моя — все! Все… успокойся.
— Я — успокойся?! Это ты мне говоришь: успокойся?! Ладно, сейчас я им всем — успокоюсь…
Она гневно сузила глаза, и две ближайшие к нам машины почему‑то столкнулись друг с другом. Дальше — больше. В образовавшуюся пробку влетел микроавтобус, за ним три рокера на мотоциклах, еще один милицейский с коляской и, венчая все сооружение, — карета «Скорой помощи» с красным… полумесяцем?! Я протер глаза, мы что же, в Турции?
— Не обращай внимания… — отмахнулась Наташа. — Мир как мир, город как город, просто не каждая символика обозначает здесь то же, что на Фонтанке.
— Это… ты? Ты сделала все… всю… аварию! Там же ни в чем не повинные люди!
— Подумаешь… Никто не пострадал, но надеюсь, что до того гада в «мерседесе» я все‑таки дотянулась.
Действительно, ругающийся и вопящий народ возбужденно замахал руками, выкрикивая нечто, похожее на малопонятные белые стихи. Буквально в ту же минуту покореженный транспорт взвился в воздух и медленно опустился обратно на дорогу, совершенно новенький, без единой царапинки. Возможно, я впал в некоторый столбняк. Этот город был наполнен магией, словно средняя полоса России березовыми пеньками. Все здешние жители владели волшебством так естественно, как петербуржцы определением погоды в другом конце города за неделю вперед. Я впервые обратил внимание, что у большинства прохожих были вертикальные зрачки. Две молодые девчушки прошмыгнули рядом, хохоча во все горло и демонстрируя народу великолепные отточенные клыки. У кого‑то проглядывали маленькие рога, кто‑то цокал не каблуками, а копытцами, некоторые дамочки вертели хвостом перед своими кавалерами отнюдь не в переносном смысле. Весь город был населен нечистью, или, если хотите, представителями нетрадиционных магических меньшинств. Здесь они были в большинстве. Надеюсь, это хоть как‑то подразумевает присутствие отдельных нормальных людей? Очень хочется верить, что я здесь не один…
— Сереженька, кажется, вы не очень ушиблись? — раздался виноватый голосок
с моего правого плеча. — Простите, Христа ради, но у меня не было иного выхода… Этот пожилой тип за рулем — он же просто сумасшедший! Он намеренно пытался вас сбить…
— Так это вы толкнули меня так, что мы оба покатились вверх тормашками? — шепотом ответил я. — Ну, Анцифер… спасибо, конечно, но если моя жена узнает об истинном виновнике ее безнадежно испорченных колготок…
— Женщины чудны и многообразны, — философски промурлыкал черт слева. — Ты вот ей жизнь спасаешь, буквально из‑под бампера за косички выдергиваешь, а она же на тебя еще и нос морщит. Что легче — ее утащить от машины или машину оттащить от нее? Любому дураку ясно… но попробуйте объяснить это женщине!
— Ладно, ребята, сейчас не время для споров. Поговорим позже, когда будет
свободное время.
— Мне кажется, что несколько минут никак не решат…
— Братан, ну откуда им взять эти минуты?! Ты был хоть когда‑нибудь влюблен? — Близнецы ударились в долгий спор, используя мои уши на манер телефона. Я старался не обращать на них внимания, Наташа вела меня под руку, но какие‑то обрывки фраз все равно долетали.
— Циля, если ты будешь лезть к ним под одеяло со своими дурацкими правилами…
— Я всего лишь хочу, чтобы они вернулись домой и сходили в церковь. Ему стоит покаяться во многих грехах, да и у нее (несмотря на то что она ведьма) светлая душа, а значит…
— Но хоть пару дней ты можешь их не тревожить, моралист занюханный?! Они два молодых, здоровых человека, у них… потребности есть. И право на личную жизнь, в конце концов!
— Вот вернутся домой, исповедуются, выстоят службу, получат благословение — и ради Бога! Мы же не дети, все‑все понимаем…
— Слушай, ты ангел или агент полиции нравов?
— Да тебе дай волю, так ты бы его только по борделям и таскал!
— А в глаз?!
Потом голоса как‑то незаметно смолкли. Возможно, ребята и впрямь отправились на ближайший пустырь выяснять отношения. Мы же поднялись на третий этаж высокого особняка. Ничего особенного, если не считать соседки этажом ниже. Она высунулась в дверь, прожигая нас злобным взглядом. Более страшной рожи я не видел… Что ж это за бабу‑ягу к нам подселили? Ненароком воду в ванной перельешь или музыку слишком громко включишь — скандалу не оберешься. Интересно, как тут скандалят, если каждый житель способен наслать на другого такую порчу, что и подумать страшно? Надо будет поговорить с Наташей, а то как‑то неуютно мне здесь… За хлебом не выскочишь, кругом сплошная нечисть. Если еще и в самом доме будет твориться черт‑те что… Так и есть — вместо того чтобы открыть дверь ключом, супруга рявкнула на нее, нетерпеливо притопнув каблучком, та мгновенно открылась.
— Сколькикомнатная у тебя квартира? — тихо выдохнул я.
— Прихожая, кухня, туалет, ванная, спальня, гостиная, сауна с бассейном, тренажерный зал, солярий, рабочий кабинет, лаборатория, небольшой каминный зал, кладовка и дамская комната, — скромно продекламировала она.
Размеры и убранство ошеломляли, мебель всех стилей и направлений только авторской работы, повсюду ковры, вазы, картины, какие‑то африканские маски, японские игрушки, диковинные растения, сухие цветы, оружие, шкуры животных и самая современная видеотехника. Моя жена оказалась богатой женщиной…
— Ничему не удивляйся, все это наколдовано. Здесь каждый устраивает себе быт по собственному вкусу. Если ни одна из имеющихся комнат тебе не подойдет, я сотворю другую в соответствии с самыми придирчивыми требованиями. Просто скажи, чего тебе хочется, и все.
Я молча развел руками, сказать нечего. Наташа многозначительно улыбнулась и потащила меня в ванную. Потом, даже не дав раздеться, просто втолкнула под душ и, встав рядом, прервала все мои протесты таким поцелуем… Что же она со мной делает? Ведьма… ведьмочка… любимая…

* * *

Я проснулся от настойчивого звонка в дверь. Вставать не хотелось ужасно… Наташа спала, отодвинувшись к стене и с головой завернувшись в шелковое одеяло…
— Любимый… — час назад, тяжело дыша у меня на плече, попыталась объяснить она. — Отпусти, пожалуйста. Если я еще хоть раз тебя поцелую, то мы уже до утра не дадим друг другу уснуть. Завтра очень напряженный день, я хочу представить тебя стае, давай хотя бы немного просто поспим…
Я кивнул и погладил ее по щеке. Моя жена — самая лучшая женщина, во всех смыслах… Так вот она‑то уснула мгновенно, а я, едва задремав, был поднят на ноги этим проклятым трезвоном. Господи ты Боже мой, ну кому там может прийти в голову припереться в гости в три часа ночи?! Нащупав в темноте брюки, я прошлепал по всем комнатам, пока не оказался в прихожей. Дверного глазка не было, поэтому пришлось просто погромче спросить:
— Кто там?
— Мне нужна Наташа, — глухо донеслось после некоторого молчания.
— Она спит, зайдите днем.
— А кто это?
— Ее муж, — уже поворачиваясь, буркнул я, но не успел сделать и пары шагов, как вновь зазвенел звонок. В крайнем раздражении полусонного человека я повернул ключ в замке и распахнул дверь. Дальше была немая сцена ужаса. На лестничной площадке, оскалив зубы, напружинясь, стоял… волк! Тот самый! Серо‑пепельный с сединой, с вздыбленной шерстью, он казался от этого еще огромнее, а желтые глаза излучали такую всепоглощающую ненависть… Я вцепился в ручку двери, глядя на него как парализованный. Этот оборотень преследовал меня. Он хотел меня убить. Я вдруг необычайно ясно понял, что в моей жизни появился самый настоящий враг! Не завистник, не клеветник, не хам трамвайный, а именно — враг. Некто, жаждущий моей смерти и добивающийся своей цели с упорством маньяка. Видимо, на какую‑то долю секунды я вздрогнул… В тот же миг зверь молча бросился вперед. Я с не меньшей скоростью рванул назад, под декоративную защиту двери. Волк ударил в нее всей грудью и, встав на задние лапы, начал вжимать меня в квартиру. Я со своей стороны тоже навалился плечом и не уступал. Защелкнуть замок не удавалось, оборотень был сильнее, сквозь медленно увеличивающийся проем меж косяком и дверью доносилось яростное сопение зверя. Мы боролись, как в тот раз, в тюрьме, снова один на один, не выясняя причин, не утруждаясь вопросами, не тратя времени на пустые формальности типа: кто, за что, почему? Мои босые пятки, скрипя, заскользили по паркету, волк напирал.
— Сереженька, я — с вами! — В дверь уперлись интеллигентные ручки белого ангела.
— Трудитесь, мужики? — бодро поинтересовался Фармазон, прикладывая к общему делу и свое плечо. — Я тут было подумал этому волку позорному помочь (грязные штучки мне по штату положены…), но ведь если он тебя съест, то кому же я такой неулыбчивый нужен? Во что‑нибудь поганенькое я тебя всегда втравить успею, ты мне для этого дела живой нужен. А ну, навались, разом, дружно!
Под нашими утроенными усилиями оборотень попятился, и клацанье сработавшего замка прозвучало как финальный аккорд всей драки. За дверью раздалось раздраженное рычание и тихие шаги вроде бы вниз по лестнице.
— Он… сюда не ворвется?
— Не боись, Сергунька, ты под охраной верных конвоиров. — Бес фамильярно похлопал меня по плечу. — Тут ведь везде сплошная магия — ни один гад к тебе не войдет, если ты его сам не впустишь или не позовешь. Хочешь проверить? Вот кликни сюда эту дворняжку‑переростка…
— Не вздумайте даже, экспериментаторы… Ты чему его учишь, мерзавец?!
— Я не мерзавец, я — классовый враг!
— Ну и чем ты гордишься‑то, чем гордишься?
— Все, ребята, довольно разборок… Спасибо вам. — Я поочередно протянул руку обоим. Рукопожатие Анцифера было теплым и мягким, а ладонь Фармазона оказалась жесткой и сильной. — Жена спит уже, пошли на кухню, там поговорим. Вы ведь не просто так заявились?
Ангел лишь кротко вздохнул, пока его черный братец ловко «национализировал» холодильник. Мы расселись на табуретках, а на столе в мгновение ока появились и сыр, и колбаска, и нарезанный батон, и даже консервная баночка с крабами.
— Сергей Александрович, должен признать — вы, как всегда, правы. Мы пришли к вам по делу. Можно сказать, ведомые суровой необходимостью. Сами понимаете…
— Водки нет, — испуганно вставил Фармазон.
— Не перебивай! Так вот, я только‑только хотел сказать, что нами движет лишь естественное желание помочь всеми нашими…
— Водки же нет!
— Не перебивай, невежественный субъект, незнакомый с элементарными нормами культурного поведения.
— Серега, у тебя в доме кто‑то водку скоммуниздил… — совершенно потерянным голосом заключил побледневший черт.
Анцифер напряженно втянул ноздрями воздух, прикрыв глаза и сдвинув брови, но я поспешил вмешаться в назревающий инцидент:
— Спиртного действительно нет, даже искать не надо. Лично я предлагаю всем чай. Для особо желающих остался томатный сок в пакете. Если отлить немного, то, возможно, Наташа не заметит, хотя любит его безумно, и обычно все попытки обделить ее соком кончались плачевно. Причем именно томатным… На апельсиновый или яблочный даже не взглянет.
— В таком случае — все пьют чай, — переглянувшись, кивнули близнецы.
Пока я разливал, Фармазон бормотал что‑то невнятное о том, что «…все женщины и так не сахар, а уж провоцировать на праведный гнев еще и натуральную ведьму?.. Да на фиг надо?! Ради рюмки паршивого томатного сока…».
— Значит, дело обстоит так. Мы тут обшарили весь город и убедились, что вы попали не туда. Совсем не туда.
— То есть?
— То есть — абсолютно! Это мир колдовства. Здесь ночью оживленнее, чем днем, потому что вампиры встают из гробов. Тут упыри и вурдалаки шастают по улицам, как по собственной квартире. Здесь на каждом углу сталкиваешься с волшебником или ведьмой, с оборотнем или колдуном, с магом или чародейкой. Все население так называемого Города — сплошь нечистая сила. Нормальный человек здесь жить не сможет… А потому настоятельно рекомендую — будите вашу супругу и бегите отсюда не оглядываясь. Мы постараемся вытащить вас обоих.
— Признаться, мне и самому здесь уже как‑то неуютно. Вернее, сначала было
даже очень хорошо, пока я не понял истинного облика горожан. Наташа обещала завтра представить мою особу честному собранию. Полагаю, что как мужа ведьмы меня никто не тронет, но долго жить в условиях невозможности самостоятельных прогулок под луной… С чисто профессиональной точки зрения, как для поэта, для меня это совершенно неприемлемо. Надо возвращаться в Питер.
— М‑м… сбавь обороты, старик, — чавкая, протянул черт, а я неожиданно обратил внимание, как быстро росла перед ним горка конфетных оберток. — У тебя ведь вроде неплохо получалось наводить шороху этими своими стишками. Может быть, стоит задержаться здесь на недельку‑другую да попрактиковаться как следует в рифмованной магии? И жену порадуешь, и сам в крутого чародея переквалифицируешься. Не спеши отбрыкиваться, подумай…
— Нет. Я твердо решил. Мы возвращаемся. Не сейчас, естественно, ради чего мне жену посреди ночи будить? Утром встанем, позавтракаем — и вперед.
— Может, все‑таки сейчас? — взмолился Анцифер.
— Может, все‑таки задержишься? — в том же тоне поддержал Фармазон.
— Нет, ребята. Я пойду, надо хоть немного поспать перед дальней дорогой. Вы уж извините, досиживайте здесь до утра, все, что в холодильнике и на плите, — в вашем распоряжении. Пожалуйста, извините за неуважение к гостям, плохой я сегодня хозяин. Мне пора…
Ангел кротко вздохнул, черт скривил рожу и переключился на сервелат. Я быстренько добрался до спальни и уснул мгновенно, едва коснувшись головой подушки. Спал, как ребенок, сны мои были радужными и добрыми. Если бы я только знал, ЧТО меня ожидает по пробуждении…

* * *

Уже ощущая сквозь прикрытые веки, как лучики солнца щекочут ресницы, я, еще не полностью проснувшись, потянулся к жене, обнимая ее за плечи. Неожиданно тело Наташи так напряглось, что я вздрогнул. Она, резко подскочив, села на кровати, вперив в меня грозный взгляд.
— Ты кто?!
Вместо ответа я сонно улыбнулся и попытался продолжить желанные объятая, но Наташа шарахнулась от меня, как честный прокурор от бомжа со взяткой. В ее круглых глазах заметались опасные молнии, пальцы, прижимающие к груди одеяло, побелели, а в голосе прорезалось шипение:
— Кто ты такой?! Что ты делаешь в моей постели, мерзавец?
— Пока все еще ничего не делаю, просто лежу. — Я почему‑то счел происходящее некой любовной игрой, прелюдией, так сказать, и на свою голову добавил: — Но отлично понимаю, что мое бездействие преступно. Поэтому двигайся поближе, и я начну активно заглаживать свои грехи. Приступим…
— Негодяй! Скотина! Каналья! — взорвалась она. Господи, да я отродясь не видел ее в такой ярости. — Как ты сюда попал, гнусный развратник?!
— Ну зачем же такие громкие слова? Я всего лишь тихий прелюбодей…
Моя последняя шутка, видимо, показалась ей не очень удачной. Даже более: вместо беззаботного смеха она довела мою жену до последней степени каления. Маленькие молнии, метавшиеся в ее почерневших глазах, сконцентрировались, объединились и мощным электрическим разрядом буквально взорвали то место, где я только что лежал. Это Анцифер с Фармазоном чудом успели выдернуть ошарашенного меня из‑под обстрела.
— Наташа! Солнышко, успокойся…
— Ах ты, дрянь озабоченная! Ты и имя мое узнал, маньяк‑недоучка?!
Прячась от следующей молнии, мы бросились на пол уже втроем. Пришлось экстренно уползать за пуфик, поскольку остановить несанкционированный гнев жены‑ведьмы практически невозможно.
— Ну и завелась твоя баба… За какое место ты ее укусил, резвый сексопатолог?!
— Фармазон, пойдите к черту!
— Оригинальное предложение, — сдержанно хихикнул Анцифер. — Но кое в чем он все‑таки прав, почему она на вас нападает? Просто ужас какой‑то…
— Ничего подобного! — огрызнулся я. — Подумаешь, молодая женщина встала не с той ноги… А может, у нас такой внутрисемейный способ разряжать пасторальную атмосферу маленьким домашним катаклизмом. Сейчас я скажу волшебное слово, и вы просто поразитесь, какой шелковой она станет. Наташа! Я тебя люблю!
Она на секунду задохнулась, а потом ударила с такой силой, что рухнула люстра и от нашего ненадежного укрытия остались только дымные лоскутки.
— Мы просто поражены! — в один голос заверили меня два брата‑акробата, резво отгребая в стороны.
— Что ты делаешь, психопатка?! — в голос завопил я, храбро вскакивая на ноги. — В доме посторонние люди. Прекрати сейчас же, мне перед друзьями неудобно!
— Так ты, извращенец, здесь не один? — почти ласково пропела Наташа, недобро сощурив глаза.
— Серега, Серега, ты че, в натуре?! Не надо нас сюда вмешивать. Сами разбирайтесь, а мы еще жить хотим.
— Я — твой муж!
Вот это, как оказалось, было совсем уж напрасно. В комнате словно потянуло сквозняком. Лицо Наташи превратилось в маску злобы и презрения. Она отпустила одеяло, на минуту представ передо мной в своей ослепительной наготе.
— Ведьма не может иметь мужа. Я — ведьма! За такое оскорбление ты заплатишь кровью.
Прежде чем я успел хоть как‑то возразить, она прогнулась, совершая сложный кульбит, и… на широкой кровати встала яростная серая волчица.
— Так… это уже не любовь… — Больше я ничего не успел сказать. Волчица прыгнула вперед, а мы трое бросились наутек. О попытке сопротивления не было и речи. Она догнала нас в две минуты, но я исхитрился кубарем вылететь на балкон и, не задерживаясь, сигануть с перил. Страшные зубы клацнули в невероятной близости к моей пятке. Упасть вниз мне не дали. Ребята вовремя замедлили мой полет с третьего этажа, дав возможность зацепиться за какие‑то бельевые веревки. Я повис как раз напротив двери нижнего балкона. Сверху доносился бешеный рык обозленной хищницы.
— Держитесь, Сереженька. Сейчас мы вас раскачаем, попытайтесь встать на перильца, а там зовите хозяев. Будем надеяться, что к вашему возвращению она отойдет.
Я неуверенно кивнул. В этот момент балконная дверь наших нижних соседей распахнулась, и на меня уставилась та самая соседушка в домашнем халатике и бигуди. Помнится, я еще назвал ее бабой‑ягой. Увидев меня, она побледнела так, словно отхлебнула цинковых белил. Губы старухи затряслись, а ее саму стала бить нервная судорога. До меня не сразу дошло, чего это она так в меня вперилась? Ну, висит на ее веревке перед ее балконом голый интеллигентный мужчина. О мать Тереза… На мне действительно не было даже ниточки. Но ведь я же вставал с постели от законной жены, и… сами понимаете… она же не дала мне возможности хоть что‑то накинуть, сразу бросилась в драку!
— Д‑доброе утро… — с натянутой улыбкой выдавил я.
В ответ бабка так завизжала, что мои пальцы едва не разжались самостоятельно. Я попытался подтянуться наверх, но там по‑прежнему яростно скалила зубы моя любимая… волчица. Соседка вышла из столбняка и опрометью скрылась в квартире. Прилетела обратно буквально в ту же секунду. В ее руках дымился медный таз с каким‑то булькающим варевом.
— Помогите! Насилуют! — завопила она, отважно выплескивая в мою сторону свое зелье. Я вовремя отпустил веревки. Анцифер и Фармазон успешно подхватили меня под локотки и бережно опустили на землю. Я машинально глянул вверх. Наташи не было видно, добрая женщина тоже исчезла, но на асфальте, куда попали капли жидкости, предназначавшейся мне, появились дымные, обгорелые дыры.
— Сергей Александрович, нам пора, бежим! — Ангел цапнул меня за правую руку.
— Точно, точно, — неожиданно поддержал черноволосый братец. — А супругу твою мохнолапую лучше здесь оставить. Можно подумать, нам для полного кайфа только психованных ведьм и не хватает.
— Ничего не понимаю, — деланно возмутился я. — Эта старушка, видимо, с детства страдает прогрессирующей шизофренией. А может, ей в гражданском браке не повезло? Тогда понятно, почему сегодня у нее особенно острый приступ мужененавистничества. Простить ее, что ли, по‑христиански?
— Глупая шутка, — буркнул ангел.
— Да, сногсшибательным остроумием не блещет, но, Циля, ты же видишь, парень явно не в себе. Держу пари, женатого каскадера без улыбки и трусов он изображает впервые. Поимей снисхождение, не ругай его больше, на нас и так все подряд любуются.
В самом деле, несмотря на раннее утро, вокруг начали останавливаться прохожие. На меня смотрели с неподдельным интересом, одни таинственно улыбались, другие потирали руки, медленно придвигаясь поближе, а некоторые даже пускали слюну, словно в предвкушении… чего? Об этом думать уже не хотелось. Я вдруг необычайно остро осознал, что Анцифера с Фармазоном никто не видит, а значит, центром столпотворения является не кто иной, как…
— Серега, ты бы это… ладошками прикрылся, что ли?
— Анцифер! — Красный как рак, я в полном отчаянии повернулся к ангелу. — Чего им всем от меня надо?
Вместо ответа он вдруг схватил меня за руку и напролом бросился бежать. Двух скалозубых суперменов мы сбили, остальные взревели от ярости и восторга:
— Жертва!!!
Возбужденная моим страхом толпа нечисти ринулась в погоню. За моей спиной раздался упоенный вопль:
— Серега, беги! Я — прикрою!
Сзади загремели выстрелы. Обернувшись, я увидел счастливого Фармазона, доставшего из‑под складок балахона большой черный маузер. Он поднял его над головой и еще раз даванул на гашетку:
— Я их задержу! Как говаривал незабвенный Беня Крик, «…стрелять надо в воздух. Потому как если не стрелять в воздух, то ведь можно‑таки попасть в живых людей…».
Конечно, его никто не видел, но выстрелы услышали все. На какое‑то время стушевавшийся народ растянулся плашмя, пытаясь угадать, откуда же ведется стрельба. Поняв, что их несколько обманули, вся свора, озлобленно взвыв, стартовала за нами. Я никогда так не бегал… Босиком по еще прохладной мостовой, в неброском костюме древних греков на Олимпийских играх, подталкиваемый в спину ангелом‑хранителем и бесом‑искусителем, периодически тянувшими в разные стороны, да еще преследуемый по пятам разномастной нечистью, — это что‑то! Мы неслись по широкой улице, потом петляли между рычащих автомобилей на красный свет, свернули в какие‑то старые кварталы, там метались по переулкам, Анцифер выпачкал крыло в солидоле, а Фармазон где‑то потерял маузер. Прохожие, хозяева домишек, женщины и дети, которых мы успешно сбивали, толкали или просто отрывали от дела, загорались праведной местью и увлеченно ввязывались в погоню. В конце концов они нас загнали в угол. Что, впрочем, вполне естественно, учитывая неравенство сил и разницу в ориентировке на местности. Коренные жители знали Город как свои пять пальцев. Впрочем, у некоторых их было шесть, а у одной резвой старушки вообще четыре, очень похожие на птичьи лапки, украшенные загнутыми когтями. Мой мозг удивительно беспристрастно отмечал все эти детали, в то время как я сам тупо шарил руками по гладким стенам тупичка. Под ногами — асфальтовая дорожка, над головой — синее небо, с трех сторон — бетонные плиты, а единственный выход плотно закупорен негостеприимными гражданами…
— «Далеко, далеко на лугу пасутся ко‑о…? Козлы!» — совершенно не к месту пропел Фармазон. — Как‑то не в голосе я сегодня, то ли в горле першит, то ли грудь побаливает… К врачу бы надо, мы тут недавно поликлинику пробегали. Ну что, Серега, дел полно, времени в обрез, давай прощаться, что ли?

* * *

Они подходили медленно, смакуя каждое движение, и слюна, бегущая с клыков, уродовала их лица. Первыми подкрадывались две стройные девушки в коротких пестрых платьицах, та самая пенсионерка с вороньими когтями, высокий мужчина с интеллигентным носом, в очках и при галстуке, плюс толстенький милиционер с благородной сединой в усах и впечатляющими зубами.
— Сереженька, если вы сейчас же не дадите нам руки…
Голос Анцифера вывел меня из столбняка. Неожиданно я ощутил безграничную потребность жить! Что бы там ни собирались сделать со мной эти уроды — разорвать на куски, съесть живьем, высосать всю кровь — больше я не буду трусливо убегать. Где‑то далеко в моем генеалогическом древе попадались настоящие казаки. Значит, где‑то должна быть и храбрость. Ее надо найти и набраться, а сейчас… сейчас я буду протестовать!
— Руки прочь! Прочь руки, интервенты! Я — гражданин свободной России. Моя страна успешно поднимается с колен, невзирая на все революции, перестройки, путчи, экономические кризисы и демократические реформы. Я направлю ноту протеста в Организацию Объединенных Наций! Самому… кто там у них сейчас, Перес де Куэльяр? И ему тоже, в любом случае — однозначно! — НАТО пришлет сюда войска, и «голубые каски» навсегда положат конец вашим милитаристским проискам.
Нападающие остановились. Может быть, никогда не видели голых психов, может быть, моя речь их вправду чем‑то заинтересовала… Ну, раз слушают, я
продолжил:
— В огне постоянной борьбы за общечеловеческие ценности, за равные права для всех рас и национальных меньшинств, за повсеместное уважение каждого индивидуума, самоценности и исключительности каждой конкретной личности закаляется душа народа. Да, жертвы были и будут! Да, нас всячески пытаются замолчать, остановить, уничтожить, но никто… вы слышите, никто не в состоянии изменить неумолимый путь эволюции человеческого разума! А те, кто пытается жалкими потугами остановить раскрученный маховик истории, — обречены на бесславную кончину, ибо нет в мире сил, способных остановить то, что мы именуем реалиями сегодняшнего дня!
Вампир в милицейской форме одобрительно захлопал, остальные, подумав, тоже поддержали меня сдержанными аплодисментами. Я перевел дух…
— Серега, по‑моему, они приняли тебя за своего. Ты рубишь международную обстановку на ходу, сечешь политграмоту, как семечки. Вроде ничего определенного не сказал, а какое впечатление… Где так настропалился?
— Студентом состоял в комитете комсомола…
— М‑минуточку, молодой человек… — обратился ко мне мужчина в очках, пряча за спину руки с ухоженными когтями. — Боюсь показаться навязчивым, но развейте некоторые сомнения присутствующих, вы ведь не из наших?
— Да, я не местный. Приехал только вчера, впервые в вашем Городе, однако это ведь не причина…
— Он не это имеет в виду, — встрял в разговор представитель охраны правопорядка. — Гражданин, ваши документы, попрошу.
— Ага, сейчас достану! — огрызнулся я.
— Понятненько… Попрошу пройти в отделение.
— Еще чего?! Никуда он не пойдет. Знаем мы ваши отделения, один себе всю кровь заграбастать хочешь! Фигу! Здесь на месте и разделаем, — возмущенно загомонил народ, но высокий опять перебил всех:
— Молодой человек, а как вы, собственно, сюда попали?
— Есть не будете? — устало вздохнул я.
— Будем, но позднее. Нам все‑таки интересно, откуда вы такой взялись и зачем разгуливаете в обнаженном виде по нашему Городу?
— Ладно, в двух словах… Меня привела сюда жена, она ведьма, живет… не очень далеко, на… не знаю какой улице. Утром мы повыясняли отношения, в результате чего я оказался под балконом не совсем… одетый.
— Вы — муж ведьмы? — почему‑то удивились все. — Но ведьмы не выходят замуж. Они могут иметь кучу любовников, но законного мужа — никогда!
— Тем не менее… Наташа моя жена, а я ее муж. И это правда.
— Это не может быть правдой. — Мужчина поправил очки и понизил голос, словно выдавая страшную тайну. — Все предания утверждают, что муж ведьмы, если таковой действительно существует в природе, должен быть самым могущественным колдуном нашего века. С его разрушительной мощью не сравнится никто! Уж не хотите ли вы убедить нас, что вы и есть тот самый колдун?
— Да, — честно соврал я.
Мужчина жестом утихомирил разволновавшуюся толпу, снял очки, протер стекла платочком и, вновь водрузив их на нос, обратился ко мне:
— Докажите.
— Это небезопасно.
— Понимаем. Но если вы и вправду муж ведьмы, то возможные жертвы эксперимента вас не остановят, если же нет…
Тут он улыбнулся. На мгновение мне показалось, что у него вместо зубов заточенные полосы стали… Дыхание исчезло, я почувствовал, как вновь сдаю позиции животному страху. Первые строчки дались с трудом, но потом голос вернулся, и я дочитал так, словно от этого зависела моя жизнь. В критической ситуации каждый открывает в себе такие возможности…

Падает небо ажурным дождем,
Бывшее некогда синим.
Мы умираем, творим и живем
В мире изломанных линий.
Как силуэт, отраженный в окне
Долгой вагонной дороги,
Изморось дней в очищающем сне
Взвесят небрежные боги.
И подведут неучтенный баланс
С уймой ошибок на бланке,
Щедро отдав подвернувшийся шанс ‑
Встретиться на полустанке.
Там, где грохочет на стыке ветров
Бешеный поезд Вселенной,
Мы разглядим неземную любовь,
Ставшую гордой и тленной…
Мы улыбнемся, почувствовав связь
Судеб, как вечных истоков.
Злоба уйдет, и отмоется грязь,
Ты уже неодинока…
Не уходи! И тогда и теперь
Висну плющом на балконе
И обреченное время потерь
Пересыпаю в ладонях…

— Кажется, дождь начинается, — неуверенно протянули две девушки‑вамп.
— И земля качается как‑то подозрительно, — в тон им добавил побледневший милиционер. — Эй, колдун, а как это твое заклинание срабатывает?
— Не знаю, — пожал плечами я. — Каждый раз по‑разному.
— Суду все ясно, — твердо объявил мужчина в очках, глядя на трещины, появившиеся невесть откуда в асфальте. — Этот человек — наш человек. Он действительно достоин называться мужем ведьмы. Предлагаю от лица всех присутствующих выразить ему нашу общую благодарность за такое представление. Извините, что не поверили сразу. Надеемся, никаких обид и недоразумений? Вот и замечательно. Рекомендую всем откланяться.
— Чаво?! — громко переспросила когтистая бабка.
— Бежим отсюда, вот «чаво»!!!
Дождь хлынул со страшной силой, подземные толчки взорвали тротуар, выворачивая черные плиты, тучи приобретали очертания древнегреческих или скандинавских богов и перебрасывались молниями. Неожиданно налетевший ветер сбивал с ног удирающую нечисть. Грохот грома почему‑то напоминал мерный перестук вагонных колес. Прямо у моих ног разверзлась глубокая трещина, но, прежде чем я туда свалился, сверху обрушилась веревочная лестница, больно стукнув меня по голове. Где‑то высоко на маленьком балкончике мне махали руками Анцифер и Фармазон. Зажмурив глаза, я отважно полез наверх. Природный катаклизм кончился в ту же минуту, как меня, пыхтя, перетащили через перила.
— Пойдемте в дом, Сереженька. Хозяев сейчас нет, так уж мы сами. Фармазон, поищи одежду!
— Циля, не гони лошадей. Пусть лучше сразу в ванную сходит, я уже и душ пустил. Давай в темпе, Серега, пока я кофе с коньяком готовлю.
На этот раз близнецы действовали так ловко и слаженно, что не возникало ни малейшего желания им противоречить. Я даже как‑то совершенно не обратил внимания на обстановку квартиры, в которую меня затащили, а следовало бы…
Ванная комната не отличалась ничем особенным. На полочках разноцветные шампуни, душистое мыло, прозрачные баночки с ароматическими солями, на крючках свежие полотенца, чистота вокруг умопомрачающая, вся сантехника блестит так, что глазам больно. Я попробовал теплую воду и влез под душ. Из напряженного тела постепенно выходила усталость, успокаивались нервы, гасло раздражение. Все становилось на свои места. Я просто млел от тихого человеческого счастья. Протянув руку, взял ближайшую бутылочку и от души намылился. Шампунь оказался очень пенистым, пах фиалками и невероятно бодрил. Именно бодрил: по всему телу разлилась упоительно‑здоровая легкость, словно кровь в моих жилах заменили на игривое шампанское…
Когда наконец я, распаренный и отдохнувший, завернувшись по пояс полотенцем, вышел из ванной, Анцифер и Фармазон ждали меня в гостиной комнате. Ангел держал в руках новый белый балахон, а черт — большой поднос, сервированный на три персоны. Повернувшись в мою сторону, они замерли с открытыми ртами.
— Что‑нибудь не так? — широко улыбнулся я.
Так и не ответив ни слова, близнецы рухнули в обморок…

* * *

Никогда не приводил в чувство духов… Даже близко не представляю, как это вообще делается. Равно как и отродясь не предполагал, что ангелы и черти способны терять сознание. Однако же вот пожалуйста — лежат… Я подошел поближе, присел на корточки, осторожно похлопал по лбу одного, другого. Потом мой взгляд случайно встретился с обезьяноподобным чудовищем, обвязанным полотенцем и склонившимся над двумя распростертыми телами. Когда я понял, кто это…
— Сереженька!
— Ага, Сереженька, как же… Ты к кому обращаешься, к этой зверюге мохнозадой? Он же ничего общего с нашим хозяином не имеет, снежный человек какой‑то… Эй, йети! А ну вставай давай!
— Изменник! Хитрый и изворотливый предатель! Иуда, можно сказать… Человек в беде, а он еще и издевается! Изыди, злой дух, я сам его спасу.
— Ага, обрадовался! Так я тебе и ушел… Мне, между прочим, тоже интересно, каким образом он так обволосел? Или обволосатился? В общем, весь шерстью покрылся…
Два голоса бились в моем сознании. Ничего больше не было — кромешная тьма и вечный спор двух неразлучных половин моей мятущейся души. Сознание вернулось так же резко, как и пропало. Горло полоснуло жидким огнем, да еще кто‑то в придачу быстро влепил мне четыре пощечины подряд. Я протестующе замычал и сел.
— Сергей Александрович, вы в порядке? — заботливо приобнял меня правой рукой белый ангел, в левой он держал пузатую бутылку коньяка. Рядышком суетился незабвенный Фармазон, дуя на покрасневшие ладони.
— Ну вот мы и в норме. Пришли в себя, грубо говоря — очухались, здрасте! — Вдвоем они подняли меня на ноги и усадили в ближайшее кресло.
— Что со мной было?
— Обморок.
— Я не об этом…
— Намек понял. — Черт мгновенно метнулся к большому напольному зеркалу и развернул его так, чтобы мне было лучше видно. Анцифер скорбно встал у меня за спиной, а подбежавший братец удобно устроился в ногах.
— Композиция, как в ателье. Жаль фотоаппарата нет, такой семейный кадр пропадает. А чего, мужички, может‑таки, пошнырять здесь по углам, вдруг у хозяев где‑то скромненький «кодак» со вспышкой завалялся. Я — сногсшибателен, белобрысый — наманикюрен, а ты, Серега, вообще словно в кино сниматься намылился. В смысле — в фильмах‑ужасах, без грима. Дело говорю, хорошие фотки на память останутся…
Я не расслышал, что там ответил братцу Анцифер, — я смотрел. В зеркало. На самого себя. И не узнавал. Вернее, узнал, но далеко не сразу. Все мое тело покрывала курчавая густая шерсть. Волосатыми были даже ладони. Да что ладони — даже сам нос! Нос и то был шерстяным и пушистым. На темном фоне лица выделялись лишь горящие ужасом глаза. Знакомый розовый туман вновь начал заволакивать сознание. Я испугался, что снова упаду в обморок, выхватил у ангела бутылку и приложился к горлышку.
— Эй, эй, эй! А делиться кто будет?! Не по‑товарищески поступаете, гражданин! Ишь присосался…
Когда Фармазону удалось отобрать у меня коньяк, я уже несколько успокоился. Настолько, чтобы достойно взглянуть в глаза правде. В зеркале отражался… я. Действительно, очень похоже на снежного человека или на бесхвостую человекообразную обезьяну. Примат, одним словом.
— Ну че? Сам скажешь, чем ты там в ванной занимался, или нам с трех раз угадывать?
— Ребята, я ничего не делал. Принял душ, вымыл голову, вытерся полотенцем, завернулся, вышел, все…
— Врешь небось? — недоверчиво сощурился черт. — Наверняка опять какой‑нибудь стишок прочел, вот и доколдовался.
Я вновь завладел бутылкой, отхлебывая янтарную жидкость большими глотками.
— Сергей Александрович! — На этот раз ее выхватил Анцифер. — Что вы делаете?! В вашем положении только напиться не хватало.
— Пусть пьет! Это его личное, суверенное дело. Друган, хочешь еще грамм двести? Вот скажешь правду, что в ванной делал, — налью…
— Фармазон! Стыдись, лукавый бес. Хозяин сказал истинную правду, уж в этом я разбираюсь. Видимо, что‑то не так с водой, шампунем, мылом или полотенцами. Можем ли мы предположить, что вещи оказались заколдованными?
Близнецы задумались, пользуясь паузой, я тихонько взялся за коньяк, там еще плескалось с полбутылки. Не подумайте, что я алкоголик, хотя… какая разница, что вы подумаете… С одной стороны, мне уже было хорошо, с другой — в комнате как‑то стало тесновато. В смысле слишком много чертей и ангелов носилось взад‑вперед. От них буквально пестрело в глазах. Я тупо замотал головой, пытаясь сфокусировать зрение.
— Сергей Александрович!
— M‑м…тут! К в‑вашим услугам, Ан…Анц…ф…р…
— Циля, что ты стоишь?! Отними же у него бутылку!
— Из‑зыди, бес н‑не‑эст‑тетичный… Че пристал? Я сегодня хр‑хр‑стианин! С бесами ничего оп… общего иметь не желаю, вот…
Фармазон окосел, ей‑богу, У него от удивления глаза округлились и сошлись на переносице, а губы неуверенно шевелились, безуспешно пытаясь произнести нечто внятное. Анцифер же отреагировал совершенно неадекватно: он едва не повалился на пол от хохота! Я тоже порадовался, хорошо, когда тебя понимают. Однако радость быстро угасла, несмотря на добрые глаза, ангел твердо пресек мои попытки вернуть коньяк.
— Фармазон, пожалуйста, сделай ему крепкого кофе без сахара.
— Ты надеешься, что после полулитра трехзвездочной дряни псевдоармянского производства банальный кофе «Якобс» хоть как‑то приведет его в чувства?!
— Не болтай, делай, что говорят.
— Я от… него ничего не прим… не возьму. Мне ни‑и‑зя!
— Почему?! — взвился обиженный Фармазон.
— Потому, как т‑ты нечистый дух, — охотно пояснил я. — Крещеному гр‑гражданину с такими… ну никак! Ты — извини… Я против тебя лич‑чно ниче не имею, но… Религия! Это… о! это… отвали от меня, рого…носец, аминь!
— Циля, он лыка не вяжет и оскорбляет меня почем зря, а я ему кофе готовь?!
В конце концов проблемами моего отрезвления занимался белый ангел, его братец еще долго возмущенно фыркал, а потом отправился в ванную. Вернувшись, он показал нам зажатый в кулаке флакончик.
— Этот?
— Вроде да… — сощурился я.
— Демонстрирую. — Он капнул на пальчик шампуня и растер по макушке, мы вытянули шеи в ожидании.
— Мне уже за тридцать, — продолжал неторопливо балагурить фармазон. — У большинства мужчин моих лет, ведущих активный образ жизни, появляется некоторая… э‑э… лысинка. Таким образом, если данная парфюмерия действительно способствует агрессивному росту волос, то…
Договорить ему не удалось — прямо у нас на глазах прическа нечистого из стильного хвоста а‑ля Малинин в один миг стала кучерявым подобием американского «кафр»! Впечатление такое, словно на голову бедного черта водрузили огромную боярскую шапку. Это было настолько потешно, что я разразился тихим пьяненьким хихиканьем, но Анцифер почему‑то не разделил моего веселья. Наоборот, скорчил постное лицо и наставительно отметил:
— А вот сейчас грех вам смеяться. Фармазон, между прочим, для вас старается.
— Ладно, проехали…. стало быть, вот этим шампунчиком ты весь и вымылся?
Ну, результат налицо… или на лице, или, что еще вернее, на всем теле. Зато теперь ты можешь запросто вернуться к своей драгоценной супруге — в таком наряде она сочтет тебя бурым медведем и скромненько подожмет хвост.
— Слушай, хватит, а?! Наташа — моя ж‑жена, что она делает и как — касается только меня. Вам обоим она ни‑ка‑кого вреда причинить не может, а насчет себя я сам р‑разберусь. Ей же ласки и понимания н‑не хватает, ей помочь надо…
— Лечиться ей надо! Реланиум пить, а не с пеной у рта на людей бросаться.
— Только без драки! — мгновенно вмешался Анцифер, когда я встал с твердым намерением скособочить Фармазону прическу. Мы попрожигали друг друга памятными взглядами, но сели на свои места. Из моей головы еще не полностью выветрились алкогольные пары, поэтому я впал в мрачность. Пока ангел шептался с бесом, мне взбрело на ум несколько оглядеться. Комната, в которой мы так вольготно расположились, имела нестандартную форму пятиугольника. Стены обиты черным бархатом, потолок не белый, а красный. Пол выложен коричневым гранитом, мебель тяжелая и старая, явно дореволюционного периода. В большом книжном шкафу толпились седые фолианты с золотым обрезом, пожелтевшие свитки и какие‑то рисунки. Камин в углу давал ровное пламя зеленоватого оттенка, хотя дров в нем явно не было. На одной из стен висела коллекция холодного оружия, в основном ножи самых странных форм. Наверняка было еще что‑то, на чем стоило бы задержать взгляд, но двери в комнату мягко распахнулись, и довольный голос произнес:
— Ба, да у меня гости! Какой забавный зверек, право…
Видимо, это опять относилось ко мне.

* * *

Вошедшему старцу наиболее подошло бы определение «благообразный». Ростом под два метра, благородные седые локоны до плеч, длинная борода, как у старика Хоттабыча, и ненормально блестящие глаза. Он разглядывал меня с чисто зоологическим интересом. Понимаю, я и сам, наверное, очень удивился бы, обнаружив у себя дома то ли медведя, то ли обезьяну, то ли опоссума непривычных размеров, да еще и выпившего в придачу. Мы простояли друг напротив друга довольно долгое время, я не знал, с чего начать, а он не задавал вопросов. Анцифер и Фармазон куда‑то испарились. Я не выдержал первым…
— Прощу прощенья за вторжение и мой несколько необычный внешний вид…
— Ни слова больше! — добродушно замахал руками старик. — Я сам вам все расскажу. Поправьте, если ошибусь в деталях. Вы — муж ведьмы! Тот самый молодой человек, о котором сейчас толкует весь Город. Крюкопотам синланиум?
Мне оставалось только кивнуть.
— Весьма польщен, что вы осчастливили своим посещением мой скромный дом. Как‑нибудь расскажете о вашем методе проецировать стихийные бедствия? Мы все, так или иначе, это практикуем, но то, что совершили вы… Я, конечно, навел кое‑какой косметический ремонт, однако асфальт все еще очень зыбкий, и ожоги от молний надолго украсят фасады соседних зданий.
— Спешу принести свои извинения…
— Да бросьте! Я — лучший маг в этом Городе и с первого взгляда узнаю настоящего профессионала. Барбинал? И рисмирум психис… Никаких упреков, никаких обид, никаких извинений, мы — на равных. Здесь очень немногие могут похвастаться принадлежностью к Высшей лиге.
— Но я не являюсь…
— Понятно, понятно… Вы у нас проездом, инкогнито. Тем лучше, я и сам неодобрительно отношусь к типам, раздувающим дешевую рекламу вокруг собственного имени. И чем больше шума, тем вероятнее вытащить пустышку вместо мага. Вы же ведете себя как специалист экстра‑класса! Приветствую, одобряю, ценю…
— Боюсь, что вы находитесь во власти иллюзий, — безуспешно начал я уже в третий раз. Благородный старик почему‑то вбил себе в голову, что имеет дело с очередным «могучим колдуном», так что переубедить его было абсолютно невозможно.
— Молодой человек. — Он возвысил голос почти до библейской торжественности. — Я стар и мудр. Если ужу вас есть весомые причины, заставляющие вас скрывать свое присутствие, — вы не могли найти лучшего укрытия, чем мой дом. Все, что есть у меня, — ваше!
— Как скажете… не буду спорить.
— Я вижу, вы воспользовались моим шампунем? Разумеется, с целью маскировки? Великолепная идея, на грани высокой интуиции, вас и в самом деле невозможно узнать. Однако время завтрака уже настало, не будете ли вы в претензии, если я сниму с вас этот шерстяной покров? Мой гардероб также в вашем распоряжении.
«Необыкновенно замечательный старикан! — твердо решил я. — Пусть избавляет».
Десять минут спустя мы уже сидели в небольшой холостяцкой кухоньке за дружеской трапезой. Меня «побрили», в смысле привели в прежний «дошампуневый» вид. Костюмчик я подобрал себе сам, благо возможности платяного шкафа оказались неограниченными. Волшебство… Я потихоньку начал к нему привыкать.
— Мое имя Мэлори. Сэр Мэлори, магистр книжной магии. Видя в вас человека образованного, я считаю возможным опустить прочие титулы.
— Сэр Мэлори?.. — обомлел я. — Тот самый, что написал «Смерть Артура»?!
— Да, тот самый… Окрим скульдимирум — популярос вирус! — довольно откинулся на спинку углового диванчика знаменитый писатель. Между нами говоря, лично я был абсолютно убежден, что автор этих куртуазных романов давно умер, да и внешне выглядел он явно иначе. Но с другой стороны, если старику льстит так себя называть — ради Бога! Я ничего не имею против, каждый развлекается, как умеет. Хотя непонятные слова, которые он периодически вставлял в свою речь, несколько удивляли.
— Приятно осознавать такую известность. Меня по‑прежнему читают в вашем мире?
— В общем, да. Какие‑то главы из «Смерти Артура» нам даже преподают в институте. На вас как на высокий авторитет ссылаются многие современные фантасты, хотя их трактовка событий во многом отлична от классической точки зрения.
— Еще раз примите мою глубокую благодарность за такое уважительное отношение к скромному старику.
— Ну что вы, сэр…
Сначала мы перемежали весь завтрак активными комплиментами в адрес друг друга. Он извинился за «провалы» в речи, объясняя их застарелой психической болезнью. Я представился, он попросил поведать о моем приезде в Город. Рассказ получился насыщенным и поэтичным. Седобородый определенно умел слушать, ценное качество для настоящего писателя. Временами он так к месту вставлял цитаты, приводил примеры из жизни сэра Гавейна и Ланселота, вольно бросался именами Мерлина, Морганы, Пендрагона и даже правильно выговаривал — Экскалибур. Короче, я совершенно поверил в то, что он и в самом деле настоящий… Мэлори — английский писатель XV века, волей судьбы успешно проживающий в запредельном мире. Беседа текла достаточно ровно, пока я не коснулся в рассказе серой личности достопамятного Сыча. Вот тут мой гостеприимный хозяин буквально взвился:
— Гробс з брибамбаус! Мне ли не знать этого отпетого мерзавца?! Он тоже магистр, но его магия черна, так же как его душа. Мы давние враги. Людимот крипик, ну вон за пликт. Рисмиленио у нафигень? Вынужден признать, что он очень могущественный противник, хотя тонким волшебством практически не владеет. Обычно в его арсенале столько грязных штучек, что, если вы перешли ему дорогу… право же, Сергей Александрович, я искренне удивляюсь, как вы еще живы. Что вы не поделили?
— Мою жену.
— Вашу… кого?!
— Мою жену, — сумрачно повторил я. Сэр Мэлори, похоже, действительно много знал. По крайней мере, некоторые размытые вещи приобрели для меня вполне определенные очертания.
— Но… старый Сыч последние три года упорно добивается руки одной молодой ведьмы из… — не помню, как называется это отражение! — у нее большие способности в Серой магии. Кое‑кто из наших поговаривал даже, что она способна отыскать Семь Книг и управлять Городом! Бролит, кросомциум фляк. Нимкитор вакуумс… Бритт шубертис! Проверьте меня: в обычном виде это невысокая изящная девушка, красивая, с карими глазами, длинными черными волосами ниже плеч, на щеке родинка, любимый образ перевоплощения — серая волчица?
— Да. Это Наташа, моя законная супруга. Значит, у некоторых негодяев на нее виды? Весьма сожалею. Рекомендую перенести весь пыл нереализованной страсти на другой объект — в противном случае я за себя не ручаюсь!
— Вы настоящий муж ведьмы! — растроганно прошептал старик. — Подлинивурик, ист аригисомин‑крокс! С этой минуты считайте меня своим другом и союзником. Я убежден, что вдвоем мы добьемся впечатляющих успехов. Проклятый Сыч еще тысячу раз пожалеет, что связался с нами. Я обрушу на него неотвратимый меч возмездия, а острием этого меча будете вы, Сергей Александрович. Вы, единственный и неповторимый, — муж ведьмы!

* * *

Разговор оборвался довольно неожиданно. Видимо, больной мозг сэра Мэлори не выдержал таких впечатлений — мой гостеприимный хозяин, не извиняясь, выскочил из‑за стола, прилег на маленькую кушетку у входа и мгновенно уснул. Я пожал плечами. Бессвязная речь тихого шизофреника, перемежающаяся приступами пророчества и ясного ума, давала обильную пищу для размышлений. Впрочем, ясного оставалось мало. Ну, то, что Наташу считают перспективным специалистом, конечно, радовало… То, что вокруг нее увиваются разные прохвосты, — тоже вполне естественно: она у меня достаточно эффектная женщина. То, что я ее никому не отдам, — должно быть ясно любому дураку с первого взгляда. Но вот что на нее нашло?! Почему она бросилась на меня с такой невероятной яростью, словно… ей‑богу, даже не знаю, как можно довести любимую супругу до такой степени раздражения?! Ничего не понимаю… Абсолютно ничего. Она ведь… она словно не видела меня. Или, вернее, не узнавала. Или даже видела во мне совсем другого человека, как будто ее загипнотизировали. Заколдовали? Что за чертовщина! Да разве такое возможно?! Можно ли заколдовать ведьму? Тот, кто сведущ в магии, мгновенно поймет и ощутит присутствие чужой воли, а значит, сумеет сконцентрироваться и отвести удар. Наташе достаточно было бы произнести пару слов как контрзаклинание, и все… Почему же она этого не сделала? Она… спала! Господи, как все просто. Она же спала, и, если этот волк, в смысле Сыч, когда уходил по лестнице, воспользовался магией… Наверняка так оно и было! Наташа лежала одна, раскрытая, беззащитная, расслабленная… Я… я не знаю, что я с ним сделаю, когда поймаю
— Сереженька, ради всего святого, выбросьте из своей головы все нехристианские мысли.
— Анцифер? Но послушайте — я все понял! Вы помните того здоровенного волка, что ломился к нам в дверь? Так вот, это именно он виноват.
— Абсолютно с вами согласен, — успокаивающе похлопал меня по руке белый ангел. — Я и сам дошел до этого решения путем логических выкладок, а уж ваш содержательный разговор расставил последние точки над «i».
— Правда?! А что Фармазон?
— Аналогично. — Слева за столом материализовался задумчивый бес, высота его прически понизилась вдвое, но все еще создавалось впечатление вязаного головного убора.
— Применили магию? — подмигнул я.
— Сходил в парикмахерскую, — буркнул он. — А ты интересный мужик, Сергей Александрович… Сколько лет тебя знаю и все равно каждый раз удивляюсь. То монахов ошарашит, то вампиров на трудовые подвиги толкнет, то с пенсионером‑маразматиком умные разговоры разговаривает… Тебе бы психологом быть, а не поэтом. И вот еще, жене позвони.
— Позвонить? Да! Как же мне это самому не пришло в голову… Где телефон? Только…
— Вот номерок, я срисовал по памяти, пока вы с Цилей бутербродов на кухне дожидались. На, пользуйся.
— Спасибо.
— Серега, — поморщился Фармазон. — Слово «спасибо» образовалось от естественного сокращения «спаси Бог», так что желать подобное черту — несколько, м‑м… предосудительно. Ты не находишь?
Пожалуй, он был прав и мне бы стоило извиниться, но в тот момент меня интересовали лишь собственные проблемы. У сэра Мэлори стоял хороший многофункциональный аппарат с автодозвоном и определителем номера. Мой черный друг собственноручно потыкал пальчиком в кнопки, убедился, что не занято, и передал трубку мне. Сам же деликатно отвернулся в сторону, но никуда не ушел, навострив любопытные уши.
— Да? — ответил сиплый мужской голос.
— А… э… м… Наташу можно? — почему‑то смутился я.
— В каком смысле?!
— В смысле пригласите ее к телефону, пожалуйста.
— А кто спрашивает?
— Это ее муж.
— Что?! — взревел голос. — Так ты все еще жив?
— Позовите Наташу, — потребовал я.
— Ты никогда ее не получишь! Ты — труп, покойник, мертвец! В этом мире она будет моей, и только моей…
От такого непроходимого хамства у меня просто опустились руки. Анцифер сочувственно вздохнул, а Фармазон, воспользовавшись заминкой, мгновенно выхватил из моих рук телефонную трубку и заорал:
— Ах ты, сучий хвост! Да я тебе самолично уши пооткусываю, собака страшная! Ты с кем так разговариваешь? Ты на кого голос повышаешь? Да я ж тебе, грамотею, сейчас все корни повыдергиваю, на их место суффиксы вставлю, все приставки пообрываю, а в задницу такое окончание засуну… Сядь на пол, козел безрогий, и жди нас с Серегой, мы скоро будем. А если в твою похотливую головенку только взбредет мысль хоть что‑нибудь вякнуть Наталье Владимировне, то я из тебя… Трубку бросил, гад. Испугался, наверное… Ну че, пошли?
— Куда? — не сразу уловили мы с Анцифером.
— Куда, куда… вы, братва, совсем мышей не ловите. Морду чистить конкуренту нашему, пока он супруге Серегиной волчат не понаделал!
— Пошли! — взревел я, наполняясь здоровой ревностью и праведным гневом. — Да я ему… я из него… я просто… я же ему прямо в лицо все выскажу!
— М‑м… вообще‑то я имел в виду нечто более радикальное, — начал Фармазон. — Но, с другой стороны, в твои годы поздно переучиваться — надо хоть с чего‑то начинать… Начни с высказываний. Скажи ему, кто он есть, кто были его родители, где ты его видел, куда послал и в каких конкретно отношениях пребывал с ним, его мамой, его родней, всем Городом и этим миром в целом. Слово за слово, а там само пойдет… Главное — бей в нос!
— Я надеюсь, сэр Мэлори на меня не обидится, если я покину его дом не попрощавшись? Не хотелось бы его будить… Костюм? Пожалуй, его я пока оставлю себе. Местные жители очень напряженно относятся к проявлениям нудизма. Меня уже чуть не съели, довольно острых впечатлений.
— Подумаешь, читани им еще какой‑нибудь взрывоопасный стишок.
— Увы, Фармазон, если я буду этим злоупотреблять, меня попросту перестанут приглашать в гости, а мы здесь в гостях.
— Тогда еще один штрих к твоему гневному образу. — Черт метнулся в соседнюю комнату и приволок оттуда здоровенный меч, общей длиной почти в мой рост. — Во! Ревнивый муж вернулся из командировки во всеоружии и начинает шарить по шкафам. Бери, бери, не отказывайся! Вспомни, куда идешь…
Я вспомнил о том, что мой противник — оборотень, и взялся за рукоять, меч оказался тяжеленным. Вот так, в костюме‑тройке последней модели от не помню какого кутюрье, в домашних тапочках и с обнаженным мечом, я выбежал на улицу. На этот раз прохожие не уделяли мне особенного внимания. Фармазон шумно указывал дорогу и даже добровольно взялся помогать в переноске меча, теперь мы тащили его на плечах на манер Ленина с рабочими на субботнике. Анцифер скромно семенил рядом, молитвенно сложа руки, но не произнося ни слова. По‑моему, все происходящее ему очень не нравилось, однако предложить в качестве альтернативы тоже было нечего, приходилось терпеть. Я же был полон решимости ворваться в дом и свято исполнить свой супружеский долг… Нет, нет, не то, что вы подумали! Оградить свою жену от посягательств коварных ухажеров, а собственный брак от опасности разрушения извне — тоже супружеский долг настоящего супруга. В том, что Наташа неповинна, я был готов поручиться головой. Не сочтите меня излишне самонадеянным, есть вещи, в которые просто веришь, не требуя доказательств. Я очень люблю свою жену, и если какому‑то маньяку взбрело воспользоваться ее силой для достижения собственных целей, то ему следовало бы брать в расчет и меня. Может быть, я не столь крут в колдовстве, но быстро учусь. Раз уж мои стихи срабатывают здесь как магические заклинания, то будем бить врага его же оружием. Я уже умею призывать русские дружины, менять направление погони и вызывать природные катаклизмы. Пока это все, остальное наверстаем на практике…
— Прибыли, мой генерал! Четвертый подъезд, третий этаж, будем брать штурмом?
— Н‑нет… — Непосредственно перед началом боевых действий мой пыл почему‑то начал спадать. — Возможно, нам имеет смысл сначала просто поговорить? Век пещерного хамства канул в Лету, мы — цивилизованные люди. Ребята, возьмите этот дурацкий меч, а я схожу поговорю с Наташей. Вполне вероятно, что мне…
— Слабовольный трус! — припечатал Фармазон.
— Но я…
— Бесхребетный подкаблучник!
— Минуточку, я требую…
— Не мужчина, а тряпка!
— Да пошел ты знаешь куда… — обиженно взвился я, когда презрительные эпитеты черта все‑таки задели меня за живое. — Довольно бессмысленных оскорблений! И… и… вообще, я уже говорил, что не намерен прислушиваться к советам нечистого. Правильно, Анцифер?
— Очень удобная формулировка, — сплюнул язвительный Фармазон. — А ты еще раз белобрысого позови, с молитвой и поклонами, глядишь, и откликнется. Поучит тебя истинно христианскому смирению, разучит с тобой очередной псалом или книжечку даст почитать бесплатную, от Гедеоновых братьев. Совершенно бесплатно, заметь! А твою жену в это время…
— Ложись!!! — не своим голосом заорал белый ангел, бросаясь на нас. Мы трое рухнули на асфальт, а над нами с ревом пронеслась направленная струя пламени.

* * *

— Анцифер! — шумно выдохнул я. — Что это было?
Он лежал на мне в полный рост, раскинув крылья в стороны, как при взрыве.
— Сереженька, по‑моему, в подъезде прячется дракон!
— Да неужели?
— Если вы оба с меня слезете… — придушенно прошипел Фармазон, слабо дергаясь где‑то в самом низу. Я невольно сравнил себя с сосиской, лежащей между двух половинок булочки. Ангел скатился с меня вправо, я, последовав его примеру, — влево. Мы трое встали на ноги, отряхнулись и огляделись. Из злополучного подъезда больше ничего не полыхало. Я сдвинул брови и решительно шагнул вперед.
— Сереженька, уверяю вас — там прячется огнедышащий дракон, не ходите туда.
— Нет уж, мы туда сходим! — незамедлительно влез Фармазон, демонстрируя перемазанный балахон. — Я страстно хочу посмотреть в глаза тому гаду, из‑за которого меня заставили лечь всем пузом в мазутную лужу!
— Как ты мелочен, — поморщился ангел.
— Да?! Ты вон на себя посмотри? Улеглись на меня, безобидного, в два этажа и еще возмущаются на мое справедливое негодование… Серега, ну ты скажи, вот почему я должен вечно ходить чушка чушкой, а он — весь в белом?!
— Ребята, вы уж тут как‑нибудь сами разбирайтесь, а у меня дела на третьем этаже. Если понадобится меч, я вас позову.
— Нет! — Анцифер вновь попытался загородить дорогу.
— Да! Мы пойдем вместе, встретим врага грудью, и если там действительно кто‑то есть, то мы его такими иероглифами разукрасим, что любой Хокусай обзавидуется!
— Анцифер, пустите меня. — Героическая болтовня Фармазона и в самом деле действовала на меня несколько гипнотически. — Я намерен сию же минуту спасти свою любимую жену, и никакой огнемет меня не остановит. Держись, любимая, я уже иду!
— Там дракон!
— Глупости…
— Ах так… Вот, значит, как… Ему вы, значит, верите? — Светлый дух обиженно сощурился. — Ну что ж… у меня есть только один способ доказать… — Анцифер рванул дверь подъезда и шагнул внутрь. Раздался турбинный рев, и фигура ангела скрылась в оранжевом столбе пламени! Мы с Фармазоном отрепетированно бросились на землю, зажав уши руками.
— Вы… довольны?!
На фоне обугленных косяков стоял совершенно черный Анцифер в тлеющих обрывках чего‑то очень похожего на ажурное кружевное белье приглушенных тонов. Все прочее словно ваксой вымазано, только глаза голубые кротостью и всепрощением сверкают. Нам стало стыдно…
— Циля, мы, того… извини. Ты был прав, это мы — козлы неблагодарные.
— Анцифер, простите нас, если можете. Надеюсь, вам не очень больно?
— Очень, — горько всхлипнул Анцифер и рухнул в полный рост. Из дверей подъезда дохнуло дымом, раздалось шипящее бульканье, а вслед за этим показалась огромная крокодилоподобная голова на длинной чешуйчатой шее. У чудовища были большие раскосые глаза, кривые зубы и крученые желтые усы.
— Тьфу, действительно, дракон… Надо выручать белобрысого. Бери меч и круши пламенную рептилию промеж глаз, а я буду изображать девушку‑санитарку и вытащу раненого бойца из зоны обстрела.
— Но… — Я встал на ноги, кое‑как поднял тяжелый меч и понял, что размахивать этой махиной абсолютно невозможно. Один раз еще замахнусь, куда ни шло, но если с первого удара ничего не выйдет, то на второй у меня элементарно не хватит сил. Не говоря уж о том, что фехтовальщик из меня — курам на смех. — Фармазон! Я так не могу. Я не умею! Давай вместе на него нападем.
— Серега, я же нечистый дух. В честном бою мне твою руку поддерживать — ну, никак нельзя! Извиняй, такое дело… Традиции, воспитание, моральные принципы, нравственные ценности и все такое. Я пополз, так что давай действуй сам.
— Ну… может, с ним поговорить?! Я читал, что многие драконы разговаривают. Что, если мы сумеем договориться по‑хорошему?
— В европейских легендах драконы действительно любят поболтать, но этот — явный азиат. Китайского, корейского, тайваньского производства. А может, и настоящего японского качества, кто знает…
— Ты уверен?
— Да посмотри на расцветку! Он же словно с фарфоровой вазы династии Мин на наши головы свалился. Сверкает красками, словно радуга над Хуанхэ. Ты по‑китайски чирикать умеешь?
— Нет… но я много читал, Пу Сунлин — «Рассказы Ляо Чжая о необычайном», «Нефритовая лестница» не помню кого и сборник стихов «Яшмовая флейта» и…
— Давно?
— Лет десять назад.
— А, ну тогда тебе и карты в руки. Побеседуйте о новых темах сочинений на экзаменах для молодых чиновников в провинции Тяньмянь, полиглот…
Вот так, только обхамив напоследок, Фармазон по‑пластунски пополз к слабо зашевелившемуся Анциферу. Я набрал полную грудь воздуха и обратился к чудовищу с приветственной речью:
— О великий и прекрасный Сын Неба! Твой голос подобен реву боевых труб, твои глаза сверкают, как звезды над рисовым полем, твоя чешуя отсвечивает лунными бликами на мерцающей поверхности заводи, твои зубы острее шаолиньских кинжалов, а тело величественно, как Китайская стена. Позволь же скромному писателю стихов услышать мудрость твоих слов, восходящую к мудрости мира в его запредельных далях…
Возможно, я чересчур утрировал текст. Филология и лингвистика никогда не были моими сильными сторонами. Помню, что китайская манера речи несколько отличается от японских, индийских или персидских славословий, но дракону моя высокопарность, кажется, пришлась по душе.
— Осенно приятна встретитьса обрасованным человеком, — вежливо поклонился он. — Судя по вашей речи, хорошим манерама и платью — вы новый помосиник судьи Гао Мунь из Ценьского уезда провинсии Чжао Хо?
— Д‑да, пожалуй, — поспешил согласиться я, дракон говорил по‑русски очень прилично, слегка сбиваясь на склонении и падежах. — Не проявлю ли я, недостойный, излишнего любопытства, если спрошу — из каких краев прилетел мой многознающий собеседник?
— Нет, нета… Охотно поделюся сладкими воспоминаниями о далекой родине. Я из Чуэньских гор, провинция Линьняньшань, это там, где вырасивают наньский рис и пекут пирожки на пару.
— Ах, Линьняньшань! Что ж вы сразу не сказали?! — Я решился рискнуть, зверюга оказался словоохотливым, а мне нужно спасать супругу. — У меня же там родственники. Вы, случайно, не были знакомы со старым Пао Лунем из селения Чинь По? Или с торговцем тканями, одноглазым Сунь Чеем, у него еще младшая жена была лисой и помогала ему находить серебро под циновками?
— Да, да, да! — Похоже, дракон заглотил наживку, не поперхнувшись. — Оченно знакомые имена. Конечно, я их знаю… Так приятно встретиться земляка в такой дали от дома!
— Какие же беды заставили моего великого друга скитаться так далеко от возлюбленной сердцу провинции Линьняньшань? — невинно спросил я.
— Служба… — вздохнул он. — Я должен очень охранять вход от злого волшебника и помочь спастись прелестной фее с ее верная другом. На китайясских драконов очень большой спрос как на стражей. Мы храбры и неподкупны!
— О… надеюсь, короткая беседа с уроженцем Ценьского уезда не будет поставлена вам в вину?
— Что вы, что вы… не уходите! Видимо, тот волшебник еще не пришла. Я время от времени дышу огнем, но в перерывах так приятно поговорить с образованным человеком, отличающим сочинения Цинь Чуня от текстов Ли Фуяня. Вы ведь не откажетесь выпить розового чая и вместе побродиться по заоблачным высям воспоминаний?
— Конечно, какие могут быть сомнения! Мы дети одной земли, а значит — братья. Вот только…
— Что только? — насторожился разомлевший дракон.
— Да так… сущая ерунда… Можно сказать, мелочь, не будем удостаивать ее даже упоминания в нашей беседе, — деланно отмахнулся я.
— Но, брата моя, если вас что‑то тревожит, поделитеся со мной. Быть может, вместе одолеем недуг, вызывающий вашу грусть?
— Все дело в том, что я живу в этом же доме, на втором этаже, и буквально на днях мне принесли нефритовый ящичек с записками Хань Хуньмуня. Вы что‑нибудь слышали о нем?
— Нета, — честно кивнул наивный динозавр из Китая.
— Еще бы! До недавнего времени я и сам о нем ничего не знал. О… это восходящая звезда современной литературы! Язык — династии Мин, стиль — как у Сэ Тявпо, а искусство каллиграфии… Самому пламенному Ван Ланьтяню даст сто взмахов кисти вперед.
— Проза или поэзия?
— И то и другой… — интригующе сощурился я.
— Хм… мой благородная брата хочет сделать истинный подарок мой больной душе, иссохшей без живительных слов Инь Юаня… Конечно, служба превыше всего! Но ведь… О, как я невежлив! Я до сих пор не спросил мою друга о его высокородном имени…
— Сам Ты Пень! — с поклоном представился я.
— Боцю, — в свою очередь склонился дракон. — А имя злого волшебника — Сергей Александрович. Проходите, дорогой Сам Ты Пень, и возвращайтесь скорее. Надеюсь, чтение рукописи, прятавшаяся в нефрите, подарила нам много сладостных минут…
— Уже бегу, мой превосходный друг!
Краем глаза я видел, как Фармазон взвалил себе на плечи перепачканного Анцифера и скрылся за углом. Ничего, понадоблюсь — сами найдут. Меч я тоже бросил, во‑первых, все равно тяжелый, а во‑вторых, только лишние подозрения. По лестнице не шел, а летел! В дверях Наташиной квартиры торчал сложенный листок бумаги:
«Сереженька, любимый, я — в Западне! Помоги мне!»

* * *

— Ну, заходи, че на площадке торчать. — Дверь в квартиру неожиданно распахнулась, в прихожей стоял бодрый Фармазон в домашнем фартуке моей жены.
— Вот… — Я нервно покрутил в пальцах записку.
— Мы в курсе. Твоя половина опять исчезла неизвестно куда. Давай двигай на кухню, Циля уже там, чайник кипит — совет держать будем.
Как я говорил, навязчивая готовность моих духов принимать все решения за меня начинала порядочно раздражать. Тем не менее я проследовал за Фармазоном, так как возвращаться вниз к ожидающему меня дракону было глупо. Анцифер, весь в белом, сиял свежевымытой головой и деликатно помешивал ложечкой чай.
— Я очень за вас волновался. Вы действительно в порядке?
— Слава Господу нашему, все давно позади.
— Боюсь, что телефонный звонок оказался непростительной ошибкой с моей стороны. Оборотень успел уйти и забрать с собой Наташу. В придачу он посадил в подъезд китайского дракона Боцю, который вас и опалил. Я — дурак, ребята.
— Зачем же так сразу? — перемигнулись оба.
— Это не самокритика и не кокетство, а горькая правда. Если бы я не сжег шерсть, не орал на эшафоте, не испугался Сыча, не убежал от Наташи через балкон, не устроил землетрясение, не тратил времени на болтовню о классической литературе, — все было бы иначе. Я бы успел. Я бы вернул ее, сумел ей помочь. А теперь…
— Сергей Александрович, — ангел заботливо пододвинул ко мне табуретку, а Фармазон сунул в руки большую чашку кофе, — не вините себя. Это судьба, все складывается так, как должно, и не иначе.
— Вы успели осмотреть квартиру?
— Естественно. Я самолично все углы облазил — ничего! Никаких следов кражи, луж крови, трупов в шкафах и обрезанных конечностей в холодильнике. Оружия, наркотиков, иностранной валюты тоже не обнаружено. Судя по всему, твоя драгоценная удрала в другое измерение без суеты и пыли. Сыч пришел сюда позднее и тоже ее не застал.
— Значит, он идет по ее следу. Фармазон, как вы считаете, куда она могла направиться?
— На все четыре стороны, — пожал плечами черт. — Женщины обольстительно непредсказуемы, разве угадаешь, что вдарило ей в башку?
— Попрошу не выражаться! — неожиданно грозно взвыл Анцифер, хлопая ладонью по столу. — Я требую, чтобы ты, нечистый дух, сию же минуту извинился и впредь никогда не говорил о жене хозяина в таком тоне!
— Ну, извиняюсь, извиняюсь… Фу, блин, как же вы надоели мне оба. В лепешку ради них расшибаюсь, спасаю поочередно то одного, то другого, жизнью и карьерой рискую, а где благодарность?! Одни упреки!
Дежурные споры ангела и черта уже не воспринимались чем‑то заслуживающим внимания. Поэтому я тихо встал и вышел из кухни. К моему удивлению, из всего многообразия комнат осталось лишь две. Обстановка зала и спальни точно копировала нашу квартиру в Петербурге, только вид из окна был, конечно, совсем другой. Я открыл дверцы шкафа, на вешалках висели Наташины платья, блузки, рубашки… Все казалось таким родным, что даже хотелось заплакать. За стеклом серванта стояла ее коллекция слонов. Она собирала их со дня нашего знакомства. Глиняных, фарфоровых, деревянных, каменных, пластмассовых, стеклянных, еще бог весть каких… Большинство было подарено мною, и каждый слон имел свою историю, с каждым были связаны свои воспоминания, свои чувства… На столе под вазой с ромашками лежала открытка. Вот ее я не помнил. Может быть, Наташа оставила ее для меня?
«ДА».
Ни Сыч, ни Фармазон не могли этого знать, мы общались друг с другом на собственном языке символов, понятном лишь нам двоим. Я протянул руку… На типовой современной открытке был изображен снегирь в шарфике посреди зимнего леса с готовой надписью: «В эти холода я согреваюсь мыслями о тебе…» Больше ничего, ни подписи, ни объяснений, ни приписок. Одно слово «ДА». Обычная открытка, купленная для кого угодно и предоставленная взору каждого. Теперь я знал, куда отправилась моя жена. Туда, где холодно, где есть снег и присутствует сильная магия. Туда, где она сможет бороться с домогательствами Сыча, туда, где есть волки, туда, где я смогу ее найти. Чукотка отпадала сразу, на Аляске ей тоже делать нечего, Русский Север? Довольно проблематично, а вот эпоха древнескандинавских богов… Отправиться во времена викингов, кусать луну, затерявшись между других волков, быть вольной снежной ведьмой — это вполне в ее вкусе. Если я хоть что‑то знаю о характере своей жены, она наверняка отправилась в холодный мир Валгаллы.
— Друзья, мне удалось найти кое‑какие факты. — Вернувшись в кухню, я помахал открыткой перед носом Фармазона, после чего просто и доходчиво изложил свою теорию о том, где искать Наташу. Близнецы слушали не перебивая… Когда я наконец закончил научную речь, оба участника экспедиции многозначительно взглянули друг на друга.
— Циля, ему отдых нужен. Ты там наверху не можешь подсуетиться насчет приличного санатория с ненавязчиво‑принудительным лечением?
— А что ты хочешь, человек весь день на нервах. У него же стресс за стрессом, никакая психика не выдержит… На месте Натальи Владимировны я бы давно отвел его к хорошему врачу. В таких случаях медлить нельзя, шизофрения активно прогрессирует, прости меня Господи!
— И главное — кризис уже налицо! Открыточку нашел — все, блин, гипотеза готова! Собираем манатки и премся на курорт в древнюю Скандинавию. Слушай, даже я такого оригинального самоубийства не посоветовал бы. У меня фантазии не хватит…
— Это любовь. Болезнь меняет человека буквально на глазах. Если мы не спасем его сегодня — завтра может быть поздно. По вопросу санатория я все выясню уже к вечеру, а ты не мог бы взять на себя доставку кое‑каких сильнодействующих лекарств? Боюсь, что валерьянкой уже не отделаемся, — рецидив…
— Молчать! — срывающимся от обиды голосом завопил я, хватая обоих за шиворот. — Тоже мне нашлись врачи‑психоаналитики! Да кто вы такие, чтобы на меня диагнозы вешать?! Если я говорю, что Наташа в Валгалле, то значит, она в Валгалле!
Ошибки быть не может, мы не первый день знакомы, и она знала, как меня предупредить. Вы тут можете себе воображать все, что угодно, но лично я отправляюсь за ней. Вот ее записка, торчала в дверях: «Сереженька, любимый, я — в западне. Помоги мне!» Она просит о помощи! Она верит мне, зовет меня, надеется на меня. Я полез в эти дурацкие миры не для того, чтобы бросить ее одну. И не для того, чтобы вечно любоваться на ваши осуждающие рожи. Не хотите — не надо! Попрошу помощи у сэра Мэлори, он не откажет.
Я выдохся. За столом повисла напряженная тишина. Анцифер неторопливо складывал из бумажной салфетки японского журавлика. Фармазон обводил чайной ложкой узоры на клеенчатой скатерти. Оба молчали, не поднимая глаз. Я возвышался над ними, скрестив руки на груди, мрачный, как Наполеон перед Ватерлоо. Они наверняка пожалели, что зашли слишком далеко, впрочем, и мне вряд ли стоило так уж повышать голос. Все все понимали, но никто не знал, как начать первым. Нас выручил дребезжащий звонок телефона. Я первым бросился к аппарату и схватил трубку:
— Да, алло!
— Сергей Александрович, полагаю? Это сэр Мэлори беспокоит. Я узнал, где вы находитесь. Магия, сами понимаете, да и телефон запомнил ваш номер. У меня появились кое‑какие новости, надеюсь, вы заинтересуетесь.
— Слушаю вас, я весь во внимании.
— Чуни‑муни мудьтякнул замесивицу, а потиняпка какуздыкнулась насплень! О, мунитрон, мунитрон… Тык мульдык лесопотам раскорбень, трям колибень,
ей‑ей… Слюмчинай, и трям колибень?!
— Да, да, сэр Мэлори, вы абсолютно правы… — сквозь зубы процедил я. Главное в разговоре с пожилыми психами — сохранять ледяное спокойствие. Сейчас он снова включится и начнет говорить то, что надо.
— Но я полагаю, вы, как муж ведьмы, не намерены это терпеть?!
— Конечно нет, а что случилось?
— Как?! Да я же сию минуту объяснял вам, каким образом этот мерзкий Сыч украл у меня бесценную книгу воспоминаний Локи!
— Локи? Погодите… но это, случайно, не тот Локи, что был богом хитрости и обмана у древних викингов?
— Смунь тара, полипертус… — растроганно ответил великий писатель. — Ах, Сергей Александрович, заскузень монтарлы, ибо монтарлы сундя потам. Сурмонтань берендит на лукоршеньку?
— Все ясно. Значит, он тоже интересуется Валгаллой.
— Что значит тоже?
— Дело в том, что Наташи дома нет. Она оставила в дверях записку, просит помощи. Я почти уверен, что, спасаясь от домогательств вашего Сыча, ей пришлось бежать в мир скандинавских мифов.
— Шунь блень сусмус кредокрос!
— Что? — не понял я.
— Я говорю, что этот Сыч столь же мой, сколько и ваш! — раздраженно ответил сэр Мэлори.
— Вы правы. Примите мои извинения.
— Принимаю. Молодежь во все времена отличается скоропалительностью выводов.. Итак, вы, кажется, намерены двинуться на поиски своей утерянной супруги?
— Да. Надеюсь, мои духи смогут помочь с билетом в оба конца. Вот только я мало что знаю о том времени. Как вы полагаете, художественная литература на эту тему очень далека от реальности?
— Проблемонтять весьмусус опричентос… Лярвоглот бзынь криптоманеро, суплемен крис мыторвань и бзынь накумитокс! Но с пулентурб ляминтань… Брым? Локирмон? Шманьконос?
— Особенно шманьконос, — задумчиво повторил я. — Значит, вы тоже ничем не можете мне помочь?
— Помогать безумным влюбленным — мой святой долг! — гордо произнес старый рыцарь. — Я уже отправил по вашему адресу все, что вам может пригодиться в пути. Посылку доставят с минуты на минуту. Дерзайте, юноша! Дайте знать, когда вернетесь. Я верю в вас!
— Спасибо, только должен предупредить, что вход охраняется драконом.
— Боцю?
— Да, а как вы узнали?
— Сулихем берданкар ущер кляйнц. Лекоментармо, суй френдик…
— А… ну тогда еще раз спасибо. Надеюсь на этот раз обернуться побыстрее.
— С нетерпением жду любых известий.
— Я только заберу Наташу и сразу назад.
— Брум бен ляп?! Бенц, бенц, бенц — пы руш на гульбинар!
— И вам всего хорошего, досточтимый сэр. Я положил трубку. Почти в ту же минуту раздался звонок в дверь.
— Серега, стой, я сам погляжу, — вырвался вперед заскучавший без пакостей Фармазон. Он осторожно сунул нос наружу, что‑то подобрал и вернулся назад. В его руках был большой посылочный ящик.
— Это сэр Мэлори прислал. Он говорил по телефону. Давайте‑ка посмотрим… Я все‑таки отправляюсь в Валгаллу.

* * *

— Хорош… — Восхищенно прицокивая языком, Фармазон поправлял на моих плечах теплый плащ викинга. В посылке, любезно присланной сэром Мэлори, оказался полный костюм соответственно эпохе. Близнецы после недолгих пререканий шумно обрядили меня, как древнескандинавского воина. Синие штаны из грубой шерстяной ткани, льняная нижняя рубашка, поверх нее еще одна из мягкой кожи, с небольшим вырезом на груди. Широкий пояс, украшенный рельефными медными бляхами, высокие сапоги до колен, без каблуков, но с ремнями, плотно обхватывающими икры. Войлочная шапочка, к ней блестящий шлем с переносьем и двумя рогами. Рога особенно умилили Фармазона, и он острил по их поводу не менее получаса. На самом дне коробки оказался небольшой щит, топор с гнутой рукоятью, нож в кожаных ножнах плюс широкий меч. Все это добро было со знанием дела развешано на поясе, щит, согласно инструкции, переброшен за спину. Опытный в делах такого рода сэр Мэлори не забыл вложить инструкцию к костюму с подробным рисунком и поэтапным описанием: чего, куда, зачем, в какой очередности. В общем, оглядев себя в зеркало, я остался доволен. По крайней мере, во мне уже никто не заподозрит пришельца из другого мира. Вторично идти на костер не хотелось. Я был бодр, возбужден и рвался навстречу новым приключениям.
— Серега, ты только не делай такое умное лицо. У тебя же на лбу написаны два института, высшее гуманитарное образование и врожденный гуманизм. Не забывай, что люди с печатью интеллекта на лице воспринимались древними викингами как зануды и задаваки. Будь проще. Скриви рожу, нахмурь брови, зубы оскаль, что ли… Поверь, отличников нигде не любят.
— Я постараюсь.
— Да уж постарайся, пожалуйста. Циля, так мы идем или нет?! Сколько времени ты еще думаешь наводить марафет, у тебя уже и так ресницы, как у Натальи Дарьяловой.
— Иду, иду… — Из ванной вылез смущенный ангел, судя по всему, он и вправду пробовал Наташину тушь. — Сереженька, вы надели теплые носки? Все‑таки Север, кто знает, какая там сейчас погода.
— Надел, не беспокойтесь, — улыбнулся я. — Давайте руки, друзья мои, мне не терпится своими глазами взглянуть на великих богов Валгаллы.
— Лично я там не был, — встряхнул крылышками Анцифер. — Но вот Фармазон утверждает, что ничего интересного. Пьянки, драки, грубость, примитивная музыка, весьма посредственная поэзия, слабенькие зачатки культуры… Может, куда в другое место слетаем? Вот в Париже начала восемнадцатого века…
— Хозяин жену домой возвращает, а ты на версальские балы намылился, — строго обрезал черт. — Если боишься, так и скажи! Мы без тебя справимся. Трусам в мужской компании не место. Они, как известно, не играют в хоккей!
— Ладно, я играю… Просто для того, чтобы доказать вам…
— Анцифер, ради всего святого, давайте продолжим дискуссию несколько позднее, — взмолился я. — Мне уже жарко в этом зимнем барахле, поехали…
Ангел кротко кивнул, взял меня за правую руку, Фармазон за левую, и мы все трое дружно сделали шаг… в стену! Хорошо у меня шлем на голове. И то так треснулся лбом, что медный гул долго разносился над снежной равниной. Что?! О чем это я? Господи, где это мы? Мы?! Рядом не было никого — ни ангела, ни черта. Я стоял на занесенной снежной пылью черной скале, с одной стороны она резко нависала над серым морем, с другой — плавно переходила в широкое белое поле. Осмотр несколько затруднялся кружащимся снегом.
— Ну что, многоуважаемый Сергей Александрович, — обратился я сам к себе, — пойдем устраивать вечер петербургской поэзии в ближайшем фьорде? Стоять на месте глупо. Сколько помнится, викинги селились вблизи моря, в удобных бухточках, устраивая на ремонт свои драккары. Значит, имеет смысл погулять вдоль линии прибоя. Если где‑то есть люди, то я их найду.
Надо признать, что идти пришлось довольно долго. Хорошо еще ветер подгонял в спину, а не бил в лицо. Первого человека я увидел где‑то через пару часов. На обломке деревянной ладьи сидел высокий воин в старых доспехах, седые волосы закрывали лицо, он напряженно вглядывался в морскую даль.
— Здравствуйте, викинг. — Более приличного приветствия мне в голову не пришло. Наверняка в те времена здоровались как‑то иначе, но в принципе и это сошло.
— Здравствуй и ты, свободный воин. Пусть Один будет благосклонен к тебе, дав умереть с мечом в руках, а не на собственной постели.
— Спасибо… Я тут впервые в ваших краях, вы, случайно, не подскажете, где тут ближайшее селенье?
— В Асгард обычно не пускают живых, — задумался он, глядя на меня бесцветными глазами. — Хотя если боги позволили тебе ступить на земли Валгаллы, то почему бы им не пригласить тебя и на пир Одина? Если так, то торопись, путник, вскоре все воины, натешившись охотой, рассядутся за столами в центральном зале Асгарда.
— Это в какую сторону? — на всякий случай уточнил я. Лицо моего спутника буквально на глазах принимало серебристо‑серый цвет, а тонкие губы произносили слова все менее внятно.
— Иди морем… тебя встретят… Пусть будет над тобой… благословение Одина! Прощай, воин…
Я неумело поклонился и зашагал вперед. Сзади раздалось тихое дребезжание.
Обернувшись, я едва не закричал — человека не было! На досках драккара валялись остатки одежды и кольчуги. К моим ногам подкатился старый шлем с белым черепом внутри… Снег засыпал искристым серебром эту страшную картину. Я развернулся и побежал. Страх гнал меня вперед, в город, в деревню, в замок, куда угодно, лишь бы к людям. Не знаю, в какой там религии встреча с мертвецом сулит долгую жизнь, но лично у меня седых волос явно прибавилось.
— Остановись, чужеземец! — Из снежной круговерти возникли двое рослых бородачей, преградив мне путь толстенными копьями.
— Там… мужик… разговаривает, а сам… покойник! — шумно пытаясь отдышаться, начал я и… осекся. Хлопья снега, падая на лица стражей, не таяли! Мне ужасно захотелось тихо поскулить.
— Чужеземец, по твоей одежде и оружию мы видим, что ты — воин. Но живые не преступают порога Асгарда. Тебя привели валькирии?
— Н‑нет, пожалуй.
— Может, ты раб ледяных великанов и прислан сюда выведать тайны твердыни Одина?
— Ну это уж точно нет!
— Хорошо, — неожиданно прекратили допрос мертвые викинги. — Раз уж ты сюда пришел, значит, на то была воля богов. Можешь войти, путник, ворота Асгарда открыты для всех.
— А… собственно, куда входить‑то? — начал было я, но снежная пелена раздвинулась, открывая прямо передо мной, шагах в тридцати, стены высокого каменного замка с окованными дубовыми воротами. Они распахнулись, и я понял, что меня приглашают внутрь. Отступать было поздно. Мой страх несколько поутих, ибо теперь я уже знал, где нахожусь. Валгалла! Легендарное царство мертвых. Души убитых викингов с почетом переправляются сюда прекрасными валькириями. Погибшие воины устраивают здесь сражения, игры и охоты. Говорят, что с ними за столом восседает сам Один, верховное божество — воин, поэт, мудрец и… бабник. Надеюсь, я ничего не путаю? Хуже нет — спутать привычки одного бога с привычками другого. Они страшно обидчивы и за века весьма поднаторели в карах. «Тут надо держать ухо востро», — мысленно твердил я, проходя ворота. Когда они бесшумно захлопнулись за моей спиной, я оказался на широком дворе, где никого не было видно, и никто не торопился дать мне ценные указания, что делать и куда идти. Я топтался на месте. Наконец из дверей левого крыла выскользнула хорошенькая девушка с длинной косой, в свободном красном платье:
— Что же ты стоишь, воин? Иди сюда, здесь огонь и кров.
— Премного благодарен, мадемуазель!
— Ты странно говоришь, — сощурилась она. — Наверное, потому, что живой. Ты ведь действительно живой?
— Надеюсь… — вздохнул я и шагнул к ней. Может быть, все‑таки покормят, а с богами мы разберемся позднее.

* * *

Дворец Одина показался мне невероятно скучным. Видимо, в моей памяти прочно засели роскошные залы петербургских дворцов, и в сравнении с этим великолепием варварская роскошь древних викингов представлялась несколько аскетичной. Потолки без росписи и лепнины, только что чистые. На стенах также ни мозаик, ни живописных панно, ни картин, ни гобеленов, кое‑где однообразные ковры, ну и оружие вперемежку с охотничьими трофеями: головы оленей, лосей, быков, кабанов, волков и прочего зверья; отдельными выставками — рога животных, прибитые к круглым доскам. Мебель везде крайне простая — длинные, тяжелые столы, широкие скамьи да иногда высокие кресла, более похожие на троны. Оружие в большом количестве почти в каждой комнате. Правда, сам ассортимент достаточно скромный — мечи, ножи, топоры да копья. На отдельных стендах целые экспозиции щитов, кольчуг и рогатых шлемов. Вообще, тема любви к рогам у древних викингов становилась навязчивой идеей. Нет, я верю, что в ближнем бою они просто бодали противников, но тот факт, что их жены сидели без законных супругов по девять месяцев в году, тоже наводил на невеселые размышления…
Девушка вела меня какой‑то запутанной дорогой по залам, галереям, переходам, лестницам вниз‑вверх, не прекращая мерно‑певучей речи:
— Фрейя — имя мое. Твоего же ныне спрашивать не буду, сам назовешь его, сидя у Одина гостем. Если же пиво и мед, мясо быков и оленей с хлебом печеным по вкусу придутся — можешь остаться, покуда горячее сердце снова тебя не окликнет. Покуда руке без меча не наскучит, а ноги вновь захотят ощутить под собою соленые доски драккара.
— А у вас неплохо получается, почти белые стихи, — машинально похвалил я.
— Где уж мне, скромной? — мило потупилась Фрейя, но вспыхнувший румянец выдал ее с головой — женщины любой эпохи падки на комплименты. — Один Великий — вот кто среди асов титул поэта высокого держит недаром. Равного нет здесь ему, ни в твердынях Асгарда (где, между прочим, известные барды бывают), ни в срединном краю, Мидгардом что называем, ни даже в мрачных отрогах Нифльхеля. Мой же язык слишком скуден и робок, мне ли пытаться вести о поэзии речь, если вскоре слух твой воспримет волшебное пенье владыки…
— Ух ты, так что, верховный бог еще и поет?! — искренне удивился я, в скандинавских мифах об этом не писали. Девушке, похоже, даже льстила моя дремучесть, и она с упоением пустилась восполнять пробелы моего образования:
— Дивно поет он, и голос его несравненный так же высок, как норвежские скалы над морем. Так же могуч, как суровые волны при шторме. Так же прекрасен, как радуги пояс над. фьордом. Песни поет он о битвах, боях и героях, о старине, о предках глубоких и мудрых…
— Ясно‑понятно, как видно, ваш Один, кроме всего, и прекрасный знаток фольклора. Это великое дело, скажу по секрету… Вечно потомки ему благодарными будут за все легенды, что бог собирал терпеливо, в запись их ввел и реестр составил подробный.
После моей речи у девицы отвисла челюсть. Не знаю уж, что ее так поразило, но Фрейя встала столбом у очередных дверей, глядя на меня, как на нового пророка.
— Ты… ты… как это… как это у тебя получается?
— Верлибр? — улыбнулся я. — Да брось, что в этом сложного? Главное — ухватить ритмику и размер, а гнать подобную лабуду можно километрами.
— Ты — поэт! — восхищенно выдала она.
— Шесть сборников стихов, член Союза писателей России, редактор литературной газеты при музее Хлебникова, — скромно перечислил я. Девочка понятия не имела о достижениях современной поэзии. Этим было грех не воспользоваться, но тут двери сами собой распахнулись. Перед моим взором раскинулось самое буйное из всех мыслимых застолий. Огромный зал, уставленный длинными рядами грубых столов. За ними пила, ела, горланила песни, буянила, спала и просто орала неисчислимая толпа викингов. Рев стоял такой, что хоть уши затыкай. Где‑то далеко виднелся высокий трон с восседавшим на нем седобородым человеком, видимо, это и был сам Один. Меж столами сновали гибкие мускулистые девушки, разнося кувшины с алкоголем и подносы с мясом. Я откашлялся и поздоровался с присутствующими. Бесполезно. На меня никто даже не глянул, у всех были свои дела.
— Сними щит и брось его в центр зала, — тихо посоветовала Фрейя мне на ухо.
Я понимающе кивнул, неловко стащил щит и, размахнувшись на манер дискобола, запустил его над рядами пирующих. Он просвистел в воздухе и врезался в чей‑то стол, сбив со скамей трех бородатых воинов, ближним сотрапезникам повезло больше — их всего лишь облило пивом и подливами. На мгновение в зале повисла взрывоопасная тишина…
— Я имела в виду — в центре зала, себе под ноги, — жалобно пискнула побледневшая советчица. — Ой, что сейчас будет?!
Викинги медленно вставали из‑за столов, напряженно вглядываясь друг в друга. Потом встал тот, которому мой щит въехал в лоб. Он взял щит в руки, подержал, а после этого неожиданно треснул по голове ни в чем не повинного соседа напротив:
— Тюрлинг Отважный, ты оскорбил меня! Бедняга Тюрлинг повалился на пол без единого звука, а мой тяжелый щит опустился на голову следующего претендента. Народ радостно взвыл, и в мгновение ока в зале началась жесточайшая потасовка! Мы с Фрейей, вереща, увертывались от разбушевавшихся мертвецов. Ополоумевшие викинги восторженно долбили всех, кто попадался под руку, не деля на правых и виноватых, своих и чужих, друзей и врагов. Мечи и секиры взлетали в воздух, я тоже потянул за рукоять, но, подержав меч пару секунд, неожиданно понял, что выгляжу слишком вызывающе и привлекаю нездоровое внимание. Шестеро рослых бородачей оставили общее мордобитие, переключившись исключительно на меня. Я не воин… Может, кто и осудит, но я предпочел паническое бегство героической гибели. Меч, после неудачных попыток засунуть его в ножны на бегу, пришлось просто бросить. К несчастью, на том месте, куда он упал острием, оказалась нога одного из преследователей… Мужик взвыл от боли и продолжать погоню уже не мог. Воодушевленный успехом, я запустил в остальных рогатым шлемом, но не попал. Какое‑то время мне еще удалось побегать туда‑сюда, петляя между драчунами, ползая под столами и перепрыгивая через скамьи, потом меня сцапали. Все‑таки викинги настоящие воины, они имеют опыт в таких делах. Четверо преследователей сгребли меня, как куренка, сила в руках умерших героев была прежняя. Пятый радостно взял меня за подбородок, широко размахнулся и…
— Тихо!
Голос, сказавший это «тихо», был по меньшей мере громоподобен. Все замерли, как восковые фигуры, в самых разнообразных позах. Кто стоял, кто лежал, кто бил, кого били, кто чем бил — все дружно изобразили немую сцену, это было зрелищно. Кулак разгоряченного викинга замер в паре сантиметров от моего носа.
— Сесть! — приказал тот же голос. Словно по волшебству, воины оказались за столами на своих прежних местах, и успокоившиеся валькирии вновь начали обносить присутствующих алкогольными напитками. Теперь уже никто не заслонял высокого седобородого бога, восседающего на троне в праздничной одежде, широкополой мушкетерской шляпе, с позолоченным копьем в правой руке. Бог Один пристально рассматривал меня единственным глазом, а растрепанная Фрейя что‑то быстро шептала ему на ухо. Я ждал. Наконец хозяин Асгарда вытянул в мою сторону указательный палец и потребовал:
— Подойди!
Я вспомнил пионерские парады и промаршировал через весь зал к верховному богу хорошим строевым шагом, высоко поднимая ногу и лихо припечатывая пятками. Остановившись метрах в трех от трона, машинально едва не отдал честь, но вовремя спохватился, что без шлема.
— Возлюбленная дочь моя, чье имя Фрейя, успела мне сказать в начале драки, что твой поступок есть первопричина веселой, отрезвляющей потехи. Поскольку что милей героям битвы, как не ее святое продолженье? Пускай хоть у богов в чертоге светлом, но воин все же должен временами вздымать кулак, чтоб своему же другу ударом братским развернуть скулу!
— Вот уж… не думал, что вы меня за это… похвалите… — сбивчиво ответил я, а Один, чуть хмуря бровь, продолжил:
— Живой герой в стенах Асгарда — редкость. Быть может, сколько помню, такового и не было ни разу. Только мертвый, валькириями взятый с поля брани, отважно бившийся и умерший с улыбкой, с мечом в руках, в кольце клинков и трупов… Бесстрашный мореход, драккар ведущий навстречу волнам, ветру, Року, Смерти! Храбрец в рогатом шлеме и лохмотьях порубанных доспехов, с топором, поющий песню волка перед боем! Берсерк, ревущий в дикой жажде крови, внушающий врагу животный ужас, свой щит кусающий в священном исступленье, ни ран не чувствуя, ни боли, ни ударов!.. Вот кто обычно входит в мир Валгаллы, а кто же ты, нам неизвестный воин?
— Я‑то?.. Я… случайно здесь. Беспокою по такому тихому, внутрисемейному делу. У меня пропала жена. Не первый раз, но я за нее переживаю… Оставила записку в дверях. Ну, Анцифер с Фармазоном взялись помочь. Если можно, я бы хотел получить у вас консультацию о волках. Видите ли…
— Ты солгала мне! — Один вдруг резко повернулся к поникшей Фрейе. — О недостойная, ты врать отцу посмела?! Он не поэт! Двух слов связать не может! Но и не воин, ибо даже карлик ему способен надавать по шее. Как ты посмела за него вступиться?!
— Эй, эй… не надо, пожалуйста! — неосторожно влез я, мне показалось, что разгневанный бог сейчас как даст моей проводнице копьем по голове…
— Отец, он мне стихи читал! Сво‑бод‑но! — со слезами в голосе выкрикнула девушка, прячась за мою спину. Не лучшая идея, но женщины всегда так поступают.
— Он — не поэт!
— Но он читал стихи, клянусь Имиром! И речь его текла ручью подобно, не запинаясь, не сбиваясь в ритме, а образы, метафоры, сравненья… Он может! Не гони его! Послушай!
Видимо, бога она все‑таки достала своим непослушанием. Один грозно поднялся с трона, храбрые викинги, до этого сидевшие как мышки, тоже повставали, сурово прожигая нас взглядами.
— Сигурд, скажи ему! Прочти ему! Иначе…

* * *

Сигурд… Это она мне. Странно, я ведь не называл своего имени, но, в принципе, похоже. Один поднял над головой свое грозное копье и еще раз проревел:
— Он — не поэт!
— Нет… но… какого черта?! — наконец‑то обиделся я. — Да кто вам право дал клеймить позором отсутствия таланта человека, способного владеть стихом и прозой равно легко? Вот так ярлык навесить и титул рифмоплета дать не сложно. Я — не поэт?! Шесть книг! Ей‑богу, шесть сборников стихов… И мне не стыдно ни за одно! Да, чтобы знали!
Одноглазый бог древних викингов оторопело замер, то ли решив все‑таки меня покарать, то ли надумав таки сначала выслушать. Пользуясь его промедлением, я перешел в поэтическое наступление:
— Вы тут орали на меня безмерно… Вы дочь ни за что ни про что оскорбили! Она не лжет! Она чиста, как ангел! Как снег в горах, как поцелуй ребенка, как пенный след, что издревле выводит корма драккара. Что вы тут шумели? Поэзии возвышенная Муза имеет сотни сладостных отличий. Хотите, чтоб я говорил стихами?! Верлибр иль белый вам угоден? Могу сложить частушку или басню, гекзаметром утешить или ямбом, а то и спеть классическую хайку на нужное количество слогов. Я — не поэт?! Да я таких поэтов… ну вроде вас, примите извинения, буквально гнал взашей, как графоманов!
Молчание повисло в зале, словно грозовая туча. Один после моей отповеди просто бухнулся на трон, да так и сидел с раскрытым ртом. Викинги вытянули шеи, внимая моей вольной болтовне, словно последнему божественному откровению. Фрейя высунулась и, поднявшись на цыпочки, при всех чмокнула меня в щеку. Я оправдал ее надежды. Прошло довольно много времени, пока Один не принял какое‑то компромиссное решение. Он взмахнул правой рукой, и павшие герои растворились в воздухе. Вместе с ними исчезли столы, все убранство, официантки‑валькирии, остались лишь мы трое, с глазу на глаз.
— Сядь, поэт. Я буду говорить с тобой.
— Как нормальные люди? Или снова устроим поэтический турнир?
— Отставим мед поэзии… Просто поговорим. Фрейя, твой гость голоден. Принеси все, что нужно, мы подождем тебя здесь.
Когда девушка умчалась на кухню, ее гневливый папа жестом указал мне на небольшую скамеечку рядом с его троном.
— Ты начал рассказывать о цели своего визита. Повтори еще раз.
— Хорошо, — сразу согласился я. Одина называли еще и богом мудрости, возможно, он сумеет мне помочь. — Я говорил вам, что у меня пропала жена.
— Возьми другую.
— Я люблю эту.
— Тогда догони и верни. Если виновна — убей, если нет — тогда убей того, кто ее похитил, — резонно предложил бог.
— Ну… все не совсем так. Наташа сбежала от преследований одного типа. Он — оборотень, а я просто был в отъезде и не успел ей помочь. Есть основания полагать, что она скрывается где‑то здесь, в Валгалле, и он отправился за нею. Я хочу найти ее первым.
— В чем же сложность? Деревни викингов не прячут своих дочерей. Сколько бы ни было женщин в северных землях, мы легко можем пересчитать всех и найти беглянку.
— Это не так просто. Наташа… как бы поделикатнее выразиться, она… в общем, моя жена — ведьма! Она способна принимать облик волчицы и вполне может скрываться где‑нибудь в стае.
— Волчица?! Вот это да! — поражение вытаращил свой единственный глаз заинтригованный Один. — Ну и угораздило тебя, Сигурд…
— Любовь — зла, — философски вздохнул я. — Так вы мне поможете?
— Попробую, но… Волки — странный народ. Ты ведь слышал о нашей войне с великанами? Рагнарек не так далеко, как может показаться. Сейчас каждый старается принять решение выступить на чьей‑то стороне, и волки разделились. Половина на стороне Фенрира, другие служат нам. Кто знает, где окажется твоя жена?
— Пожалуй… Наташа всегда отличалась редкой непредсказуемостью.
В зал вошла Фрейя с нагруженным подносом. Наконец‑то я смог спокойно поесть. В процессе обеда Один вовсю допытывался у меня о том, где я учился основам стихосложения. Мужик действительно был на этом помешан, как известно, поэзия — определенный род психического заболевания. В промежутках между чавканьем я как можно деликатнее попытался объяснить богу, что его стихи безнадежно устарели. Скандинавские героические песни в их традиционном исполнении представляли собой безыскусное нагромождение имен, прозвищ и титулов, сдобренное хвастливым описанием весьма посредственных подвигов. То оленя убили, то кабана завалили, великана обманули, карлика побили вшестером, слишком юркий попался… Скукотень страшная! И самое паршивое то, что это всех по уши устраивало. Скальды, барды и прочая бродячая эстрада гнала длиннющие опусы, вызывая бурный восторг у публики. Все события были на слуху, а что же милей сердцу викинга, как не услышать имя своего предка в заунывной балладе, название его корабля, описание оружия и преувеличенную до небес силу, доблесть, мужество вкупе с еще более сильными врагами, павшими меж тем в необозримом количестве…
— Так значит, моя поэзия…
— Да, уважаемый Один, не первой свежести. Увы, но искусство вечно находится в движении. Для создания стихов в вашем стиле достаточно читать совершенно прозаический текст в определенном ритме, соблюдать мелодию, размер и стараться произносить слова напевно.
— Святая плоть Имира, Конец Света действительно близится! — Одноглазый небожитель еще отхлебнул меда из ковшика и горестно повесил голову. — Значит, о мой гость из нового времени, в будущем все изменится. Я не хочу спрашивать о том, верят ли в нас? Достаточно того, что о нас знают. Пусть даже единицы вроде тебя, но и это уже вселяет надежду. Если мы проиграем Рагнарек, то не напрасно — потомки нас не забудут.
— Честно говоря, я не очень хорошо помню, чем там заканчивается Конец Света. Кто‑то, конечно, погиб, но в целом жизнь на земле не прекратилась. Что же касается современной поэзии… Я охотно почитаю вам стихи многих известных поэтов, а если не надоем, то и свои собственные. Но должен честно предупредить — когда я пробовал их декламировать в других мирах — дело кончалось катастрофой. Мои стихи срабатывали как магическое заклинание с совершенно непредсказуемым результатом.
— Ого! Да ты еще и ворлок?! — расхохотался бог. — А ну, покажи свое умение.
— Это… я же пытаюсь вам объяснить, что последствия могут быть…
— Не пугай меня, Сигурд! Ты что же, не знаешь, чего просишь своим волшебством и какой результат получишь после чтения колдовских слов в новомодной рифме?
— В том‑то и дело — что не знаю! Если бы я писал в классической манере: «Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…», тогда все было бы гораздо проще. Сплошная конкретика, все всем понятно. У меня же пишутся ассоциативные, образные вещи, с использованием аллитераций, звукописи, ломки ритма… Это очень обогащает текст, хотя и в определенной мере затрудняет его восприятие. Я доступно излагаю?
— Вполне, — серьезно кивнул Один. — Значит, будешь читать свои творения в чистом поле, перед вражеским войском, если кого и покалечишь, то не своих. А я сверху послушаю. Если что не сработает — удерем на Слейпнире. Фрейя! Кто там ломится в дверь во время нашей беседы?!
Девушка вздрогнула и захлопала ресницами. В течение всего разговора она сидела на скамеечке почти не дыша, а ушки ее двигались, словно маленькие розовые локаторы. Видимо, ей было страшно любопытно, но она боялась, как бы отец под предлогом обсуждения «мужских проблем» не отослал ее из комнаты. В дверь действительно вежливо, но настойчиво стучали.
— Карлики, — вернувшись, доложила юная богиня. — Отец, они принесли твой заказ, ты просил изготовить цепь для Фенрира.
— А… уже сделали? Ну так впусти их. Не уходи, ворлок‑воин‑поэт‑гость‑советчик, останься. Мне интересно, что скажешь ты, видя этих умельцев подземных и детище рук их. — Один незаметно перешел на певучий верлибр, которым, как я понял, он и разговаривал со всеми. Прочие пытались ему подыграть, вести с ним такие же речи, но верховный бог поднаторел в своем деле. Там, где остальные сбивались с ритма, теряли суть, мучительно подыскивали слова, — он вел свою партию легко, возвышенно и без малейшего напряжения.
— А кто такой Фенрир? — тихо наклонился я к Фрейе. — Сегодня уже дважды прозвучало это имя.
— Фенрир — огромный волк, способный проглотить даже луну, — шепотом объяснила она, хлопнув в ладоши. По ее звуку двери распахнулись. — Твою жену‑ведьму надо искать в свите Фенрира. Боги хотят заманить его в ловушку, для этого и нужна волшебная цепь карликов. Любую другую он порвет, как девичью ленточку…
В дверном проеме показались трое маленьких уродцев в прокопченных костюмах. Они раболепно кланялись и держали на вытянутых руках… девичью ленту! Фрейя зажмурила глаза. Лицо Одина стало мрачнее северной тучи. Я попытался отвлечься на собственные мысли. Например, надо ли мне лезть в это дело? Подразумеваются — карлики… Если бог заказывал цепочку, а получил тряпочку, то, наверное, они сами в чем‑то виноваты. Громогласный любитель поэзии вновь схватился за копье. — Выслушай нас, о повелитель!
Все‑таки Один не напрасно пожертвовал одним глазом, чтобы испить из источника мудрости. В отличие от других богов викингов, он, кроме умения обращаться с оружием, пить мед и орать хвастливые песни, обладал еще и здравым смыслом. Здесь это почему‑то называлось мудростью. В том смысле, что Тор, например, попросту ошарашил бы всех троих молотом по пустым головам за хамство и скудоумие, а Один — нет. Один поскрипел зубами, посжимал копье побелевшими пальцами, изобразил тяжелую внутреннюю борьбу, показал силу воли и… выслушал.
— Мы тут люди не хитрые, академиев не кончали, из источников пить не обучены, так что уж не взыщи, верховный, — мы без стихов… — начал первый, кривоногий, шмыгая носом. Мудрый бог даже покраснел от ярости, но опять‑таки сдержался и кивнул.
— Ты тут цепь просил, чтоб волчару того поднебесного повязать, как кутенка, — продолжил второй представитель. — Так вот, цепей таких в природе нет.
— Не имеет аналога, так сказать, ни у нас, ни в ближнем зарубежье, — влез с дополнениями третий, интеллигентно кося обоими глазами. Один сдвинул брови и медленно выдохнул сквозь зубы. Я понял, что если сию же минуту не вмешаюсь, то могу выступать на следствии в деле об убийстве трех коротышек как пассивный свидетель.
— Да как вы смели, мыши в шляпах! Вам что, не дороги те тыквы, что на плечах уселись ваших?! С вас цепь просили! Не иное! А если нет ее на складе, так нечего клиенту уши лапшой завешивать нахально! Я прав или не прав, о Один?
— Воистину ты мудр, Сигурд! — Верховный бог переключил внимание на меня, появилась робкая надежда, что я сумею мягко погасить его гнев.
— Вот видите… Ответьте, прохиндеи, что вы приперли нам в обмен товара? И не орать тут хором, словно стая прибрежных чаек… Пусть вон тот, пузатый, один ответит Одину, и внятно!
Бог сурово кивнул. Указанный мной карлик шагнул чуть вперед и, горделиво приподняв на ладошках розовую блестящую ленту, громко сказал:
— Вот!
— Что вот?! Вот это?! И это мне? Ты мне… принес вот это и смеешь говорить мне «вот»?! — взорвался Один. Я было открыл рот, но тут же его захлопнул. Фрейя вцепилась в мой пояс сзади и со знанием дела потащила меня за трон, как в укрытие от неминуемой бури.
— Мне — ленту?! Ленту — мне?! И розовую!!! Нет чтоб голубую, раз уж пошел такой расклад… Нахалы! Не потерплю насмешек над святым, убью на месте всех, кто подвернется! — Разгневанный Один возвышался над мастерами, как Эйфелева башня. Бедные лилипуты от страха попадали на пол. До них наконец‑то дошло, что «клиент всегда прав».
— Я ленту вашу вас же съесть заставлю! Она длинна? Длинна… вот и отлично! По пять локтей на брата вы сожрете, и пусть хоть кто‑нибудь посмеет подавиться!!! — Он схватил ленточку мускулистыми руками, рванул… Ничего не произошло. От неожиданности небожитель едва не потерял равновесие. Он дергал еще и еще, он грыз ленту зубами, рвал через колено, тянул в стороны так, что мышцы на спине трещали, — результат тот же. Никакие усилия не позволяли верховному богу викингов, самому сильному на земле, разорвать тонкую девичью ленточку розового цвета.
— Из чего это сделано? — наконец буркнул он.
— Из медвежьих жил, кошачьих шагов, птичьей слюны, корней гор, рыбьего дыхания и женской бороды, взятых нами в нужных пропорциях, — робко ответили мастеровитые корнеплоды, поднимаясь с пола.
— Что скажешь, Сигурд?
— Ну, ваши мастера сдержали слово, и пусть они получат положенный оклад. Однако впредь пусть не хамят и не доводят бога до нервных срывов… Впрочем, хорошо все, что кончается улыбкой и застольем. Молите Одина! Он хоть суров, но крайне справедлив и так отходчив…
— Это твой лучший стих! — восторженно шепнула Фрейя. — Теперь отец точно сделает для тебя все возможное…
Между тем Один действительно довольно ласково переговорил с карликами и самолично проводил их до дверей. У самого выхода тот, что радовал косоглазием, хлопнул себя по лбу и обернулся:
— Эй, воин! Твое имя и вправду Сигурд?
— Не совсем, но… а что?
— Вчера вечером у Черного холма я столкнулся нос к носу с серой волчицей. Она не стала меня есть, а лишь сказала, что если мне встретится во дворце Сигурд — воин, ворлок и поэт, то это надо отдать ему. Вот посмотри…
У него в руках был небольшой плоский камушек. На коричневатой поверхности выцарапано сердце, пронзенное стрелой, и две буквы — Д и А. Мне все стало понятно.
— Угроза колдовства?! В моем доме?! — вновь завелся Один. — Да что же ты принес, глашатай черной вести? Вот сердце Сигурда — оно стрелой пробито. Вот руны… Что они скрывают — покрыто тайной даже для меня. Однако явно общий смысл трагичный…
— Не надо. — Я забрал камушек у карлика, переходя на обычную речь. — Все нормально. Такой рисунок в нашем времени обозначает любовь, а буквы — это просто «да». «Да» — значит: люблю, жду, помню, скучаю, приезжай скорее… Никакого трагизма, все замечательно, мне просто надо ее найти. А что, больше волчица ничего не сказала?
— Нет… исчезла, как лунный свет в тумане утра. На этом вся троица окончательно распрощалась и откланялась. У Одина были дела, он носился со своей лентой, как младенец с импортной погремушкой, поэтому его дочь повела меня по длинным коридорам куда‑то на отдых. Из ее незатейливой болтовни я понял, что Фрейя — богиня любви и красоты у суровых викингов. Ну… я бы так категорично не настаивал, но, видимо, здесь другие вкусы. Лично мне она казалась просто симпатичной школьницей, хрупкой, чуть угловатой, с маленькой грудью и доверчивыми глазами. Я ей чем‑то понравился, она явно брала меня под свою опеку, хотя ничем не проявляла нередкой в таких случаях ревности. Наверное, ей просто нравилось общаться с настоящим, живым человеком, а грубые героические призраки уже начали утомлять. Я бы тоже охотно побеседовал на эту тему поподробнее, но… мы пришли. Меня разместили в уютной комнатке с окном, забранным полупрозрачной слюдой, здесь была кровать и камин. По велению Фрейи появился тот же поднос с едой.
— Отдыхай, ворлок, — попрощалась она. — Я зайду за тобой ближе к ужину. Ты расскажешь мне о рифме?
— Конечно. Спасибо за все. Ты чудесная девушка, Фрейя.
Она счастливо улыбнулась и убежала.
— Ты чудесная девушка… спасибо за все… муси‑нуси… любовь‑морковь… нежности телячьи! — язвительно раздалось у меня за спиной. — Ты решил тут всех цыпочек перещупать, горячий финский Казанова?
— Фармазон, вы хам, мужик и быдло! — привычно огрызнулся я. На моей кровати вольготно расположились оба братца.
— Циля, ты слышал, как он выражается?
— Крайне непристойно, но он ведь у викингов, эпоха весьма суровая, так что нам стоило бы простить ему некоторую крепость выражений. Сергей Александрович, примите мои искренние аплодисменты за столь великолепно разыгранную партию заморского гостя. Вы сразили всех! За несколько часов пребывания в совершенно чуждом мире добиться таких потрясающих успехов…
— Точно, ты молоток, Серега! Мертвецов понараспугал, с местными авторитетами в друганы вышел, квартирку с видом на море отхватил, дочурка главного вон как за тобой бегает…
— Ребята, Наташа здесь. Она догадалась передать мне записку. Вот.
— Это? — вытянул шею черт. — Ну, если это записка, то тебе повезло. Надеюсь, она не поклонница эпистолярного жанра? А то еще будет строчить целые письма на трех листах… тьфу! На трех гранитных плитах. Замучаешься без рычага страницы переворачивать.
— Не язви! — прикрикнул Анцифер, шлепая братца по руке. Потом он внимательно осмотрел камень, вернул мне и задумчиво мурлыкнул: — Как все‑таки замечательно устроены вы, люди. Любовь, романтика, интриги, приключения… Велик и прекрасен промысел Божий.
— Да ладно, расскажите лучше о себе. Вы‑то где пропадали?
— Я — по делам, а Циля — с отчетом. Он же спать не может, пока не составит докладную начальству, сексот белокрылый. У них наверху с этим строго — без доклада не входить!
— Не юродствуй, нечистый дух! — Ангел вновь возвысил голос. — Да, я регулярно прохожу некоторое… собеседование с вышестоящими серафимами. Это обычные дружеские разговоры, никакой бюрократии, все в тихой, доверительной атмосфере…
— С вами все ясно, — улыбнулся я. — Вы тут многое пропустили, будет время, расскажу позднее; главное, что Наташа здесь и верховный бог…
— Один называется, — важно кивнул Фармазон.
— …обещал мне помочь. Проблема в том, на чьей она стороне. Тут на днях планируется провести очередное генеральное сражение между силами Добра и Зла…
— Рагнарек называется.
— Точно. Так значит, местные волки разделились на две противоборствующие группировки. Видимо, моя жена была вынуждена принять чью‑то сторону. В этих диких временах невозможно соблюдать нейтралитет. Либо она за богов, либо за какого‑то мифического волка…
— Фенрир называется, — продолжал разыгрывать чукчу Фармазон. Я демонстративно, как бы примериваясь, взвесил в руке жареную баранью ногу.
— Не надо ссориться, — примирительно вмешался Анцифер. — Сереженька, мы тоже не сидели без дела, и у нас есть для вас новости…

* * *

Я еще не успел особенно проголодаться после обеда у Одина, но близнецы так смачно чавкали, что удержаться не было возможности. Фрейя, добрая душа, завалила поднос таким количеством разной снеди, будто собиралась кормить здесь роту новобранцев. Ангелы или бесы, не хочу вдаваться в тонкие материи, но уверяю вас — едят оба, и с хорошим аппетитом. Мне даже как‑то забрела в голову мысль о том, что угощаются они всегда за мой счет. Сами ни разу даже бутерброда не принесли. Ну, черту это простительно, а вот ангел‑хранитель мог бы и позаботиться о моем пропитании иногда… Не подумайте, что я уж такой скупердяйчатый мужичок, просто пришлось к слову.
— Анцифер, вы что‑то хотели мне рассказать?
— Ма… мы момымыми… на мнумь, а мам… ма‑мое‑е‑е!
— Циля, не нервируй человека, прожуй — потом расскажешь все, что накипело.
— Да мы вроде никуда не торопимся. Еще мяса?
— Все‑все… сп‑сиба… — деликатно прочавкал светлый дух. — Мне больше… нельзя. Я на… диете.
— Ни фига себе диета?! — округлил глаза бес. — Интересно, сколько же ты трескаешь в обычном режиме? Да тебя легче убить, чем прокормить. Серега, гони этого проглота, пока он у тебя последний сухарь тайком не сгрыз.
— Ах ты… да я, если хочешь знать…
— Вы что‑нибудь узнали о Наташе? — вклинился я.
— Именно. — Обдав братца презрительным взглядом, Анцифер развернулся ко мне. — Я берусь почти со стопроцентной гарантией утверждать, что ваша супруга находится в стае так называемого Фенрира. А так как он агрессивно настроен к вашим новым знакомым, то, следовательно, и жена ваша будет выступать в грядущем сражении против конгломерата богов.
— Представляешь, что будет, если вы встретитесь в бою? Если она тебя в спальне чуть не съела, то уж в общей махаловке точно сожрет с потрохами. Это ты ее не тронешь, а у нее комплексов нет. Слопает за милую душу, так и не поняв, что пообедала собственным мужем. Ой, что это я несу? Жуть‑то какая…
— Фармазон! Помолчи, пожалуйста, я не понял, с чего вы решили, будто Наташа в рядах Фенрира? Вы ее видели?
— Нет. Ее лично — нет, — пояснил ангел. — Но я видел нашего общего знакомого — Сыча. Он занимает важный пост в стае волков. Фенрир с ним считается, а уж если Сыч пришел сюда по следу вашей супруги, то, значит, и она в войске.
— Проклятье! Вы правы. Он будет там, где она. Если дело действительно обстоит так — мы и вправду можем встретиться лишь на поле брани. Один говорил мне, что сейчас каждый решает, на чьей стороне он будет биться. Если я не подниму на нее руку — меня убьют боги, если она не перегрызет мне горло — ее порвут свои же волки. Какой‑то замкнутый круг получается…
— Именно так, к сожалению. Хотя есть надежда, что ваш конкурент ее еще не нашел.
— Почему? — воспрянул я.
— Видите ли, до начала Рагнарека все — и боги, и великаны, и волки, и прочие волшебные жители — пребывают в состоянии длительного перемирия. Небольшие стычки вспыхивают то тут, то там, но основные силы приберегаются для крупномасштабных действий. Сейчас же все волки свободно бегают по скалам и лесам. Двое находятся на страже у трона Одина, а Фенрир хотя и не нуждается в телохранителях, но держит при себе старого Сыча, как советчика.
— Хм… я долго болтал с верховным богом, но волков у его трона не видел.
— Да потому что ты не замышлял против него ничего плохого, — пояснил Фармазон. — А вот попробовал бы ты хотя бы подумать о причинении малейшего вреда владыке Асгарда, так у подножия трона враз выросли бы два здоровенных матерых волка. Многие уже поплатились жизнью за нелестные мысли в адрес твоего дружка Одина.
— Да? — призадумался я. — Ну ладно… его разборки меня не касаются. Я пришел за Наташей, заберу ее и чихать хотел на все Сумерки богов. Итак, где ее искать?
— А где угодно, майор Пронин, — фыркнул черт, медленно прихлебывая вино. — Можно подумать — мы знаем?! Серега, ты вообще‑то и сам рогом шевели, вон их у тебя на шлеме целых два. Привык, что за тебя все делают, а?
— Интересно, что ж это такого особенного ты за меня сделал?! — в свою очередь возмутился я. В последнее время Фармазон навострился удивительно легко выводить меня из себя. С этим надо как‑то бороться.
— Сергей Александрович, ради Бога, не обижайтесь. Он всего лишь имел в виду, что мы сейчас находимся в дохристианской эпохе. Здесь властвуют иные боги. Если нас с Фармазоном заметят — будет большой скандал. Фактически мы не имеем права здесь находиться. Персоны нон грата, так сказать… Это для людей мы невидимы, а местные боги раскусят нашу маскировку в пять минут.
— И помнут Циле бантики! — наставительно добавил бес.
— Так значит, вы меня бросаете?
— Никогда! — проникновенно пропели оба. — Просто будем приходить, когда рядом никого нет.
— Ясно… стало быть, в беготне по лесам, в сражениях с оборотнями, в битве Рагнарек или в пьяной потасовке у Одина вы мне и руки не подадите?..
— Зачем же так драматизировать? — потупились близнецы. — Хотя в принципе… конечно… скорее всего…
— Да или нет?
— Да.
В дверь постучали, я встал. Вошла Фрейя, она явно было чем‑то озабочена. Девчушка нервно скользнула взглядом по комнате и, приложив палец к губам в знак молчания, поманила меня за собой. Выходя, я как бы случайно обернулся. Анцифера с Фармазоном не было.
— Отец зовет тебя, достойный ворлок. Нужда настала в слове и в совете…
— Что‑нибудь действительно серьезное? — таким же заговорщицким шепотом полюбопытствовал я.
— Серьезней некуда! Нам стражи рассказали, что в свете народившейся луны они видали волка… но какого?! Был рост его едва ли многим ниже стен крепостных, его глаза горели кроваво‑красным пламенем заката, а зубы так сияли в темноте, что с замершими молниями сходство их делало нестерпимым взору.
— Слушай, может, я не так понял, но вроде бы здесь Валгалла — царство богов и умерших героев. Если ваши стражники на стенах все равно давно умерли, чего же они так занервничали при виде какого‑то волка?
— То был Фенрир! — прерывающимся от ужаса и восторга голосом выдала юная богиня. — Ты понял ли? Фенрир! Могучий и великий демон ночи, исчадье хеля, силою и властью нам равное, богам! И он уж бродит вдоль стен Асгарда, а у ног его толпятся волки, волки, волки, волки…
— Наташа… там может быть моя жена! Надеюсь, ваши зомби еще не начали стрельбу из луков? — Я резко увеличил шаг, подцепив девушку под локоток. Что бы там ни планировалось на высших скрижалях судьбы, какой Рагнарек ни намечался — лично я был полон решимости не допустить, чтобы Сумерки богов омрачили и наш тихий брак. Мне бы только до нее добраться и уговорить выслушать, а там я любую женщину уболтаю. Тем более любимую…
Мы с Фреей буквально вбежали в тронный зал, где Один ожидал нас, расхаживая из угла в угол. Лицо бога было мрачным, он закусывал нижнюю губу, а его единственный голубой глаз, казалось, метал искры. Я отвесил неуклюжий поклон, смутно помня, что с небожителями желательно вести себя вежливо. Лучше даже подобострастно, они это любят.
— Входи, входи, мой гость, и воин, и ворлок, и поэт, и странник храбрый, в безмерности миров бродящий наудачу…
— Ко мне пришли, кричат: «Нужна подмога!» — в том же тоне ответил я. — Во всех эпохах плох тот гость лукавый, что не встает по первому же слову хозяев добрых, дабы острой сталью, советом мудрым и монетой звонкой не оказать посильное участье. Я весь готов на все — располагайте!
— О Сигурд! Ты герой из всех героев! — растроганно решил Один, по‑отечески обнимая меня за плечи. — Сегодня вновь уходим мы с богами ловушку ставить подлому Фенриру, но волк хитер, и надо бы на случай усилить нас твоим волшебным словом. Хороший ворлок может пригодиться, когда вдруг враг решит ударить тайно извечной магией по‑черному. Бесстыдно. Что скажешь?
— Сигурд не боится! — выкрикнула Фрейя. Я пожал плечами, ладно уж, все равно мне пришлось бы говорить нечто подобное. И без того ясно, что участия в междоусобице ну никак не избежать.
— А чтоб тебе там не казалось скучно, поведаю, что руны мне сказали, — хитро улыбнулся довольный бог. — Твоя супруга будет в волчьей свите. Ее увидеть сможешь, но узнаешь?.. Да или нет, о том нам неизвестно. Но помни, если до восхода солнца ее ты привлечешь и поцелуешь — она твоя! С нее спадет проклятье. Чужие чары рухнут, разум женский войдет в гармонию с уже замерзшим сердцем. Так ты идешь?
— Когда мы выступаем? — Я гордо выпрямился и поплотнее сдвинул на нос шлем.
— Я — сию минуту. Мне надо б и другим богам напомнить о деле нашем, пусть спешат к холмам. Вы вместе с Фрейей двинетесь чуть позже, на кошке длиннохвостой, имя ей Фиона. И мчитесь без оглядки! В двенадцать ровно я вас жду у дуба.
— Оружия не брать?
— Твое оружье — слово!
— Спасибо, тронут, если б и враги оружья этого боялись ежедневно, — тихо буркнул я. Что это он там нес насчет езды на кошках? У верховного бога крыша поехала, такое с ними часто случается. Профессиональная болезнь, так сказать… Чем‑то приходится жертвовать, а мозги в их мире не главное.
Один отступил на шаг, сунул пальцы в рот, пронзительно свистнул… Прямо посреди зала оказался огромный белый конь, с горделивой головой, роскошной гривой, завитым хвостом и… восемью ногами! Я едва не окосел от такого уродства. Прямо осьминог какой‑то… Верховный бог викингов прыгнул в седло и взялся за поводья:
— Я жду тебя, Сигурд!
В то же мгновение конь с всадником исчезли. Ладно, понимаем, нам тоже пора собираться.
— Фрейя, в какую сторону идем?
— Понятья не имею я, но вот Фиона… Она наверняка укажет путь к Фенриру. Велю ее позвать.
— Вели, вели, подружка… — В жизни никогда не ездил на кошках, надо приучаться.

* * *

Кошка ждала нас во дворе. Великолепная гладкошерстная красавица мягкого персикового цвета с голубыми мерцающими глазами. Ростом с хорошего уссурийского тигра. Однако попытки усесться на нее вдвоем потерпели сокрушительную неудачу. Кошка неуловимо вильнула телом, и я кубарем полетел наземь. Фрейя посоветовала пересесть вперед, но в этом случае я всего лишь бухнулся носом, едва не сломав рог на шлеме. Огромная кошка ни в какую не желала везти двоих. Более того, однозначно выбрав из нас наиболее легкого наездника, она с самым кротким взглядом категорически отказывалась покатать меня. Юная небожительница притворно вздохнула, взяла легкое копьецо, а мне пришлось широкими шагами идти рядом, волоча на себе все вооружение. За воротами расстилался сказочный пейзаж. Метель кончилась, и полная луна, завладев всем пространством небес, проливала невероятно яркое сияние та широкие скатерти снега. Поля и чернеющий на горизонте лес казались усыпанными голубоватой алмазной пылью. Вблизи она, искрясь, хрустела под ногами, а вдали напоминала сахарные шапки пасхальных куличей. Над головой горели разноцветные звезды — синие, красные, желто‑зеленые. Они казались невероятно крупными и кончиками лучей щекотали ресницы. Воздух был свеж и даже как‑то пьянил, насыщая кровь ароматом не тронутой химическими испарениями атмосферы. Я никогда не дышал ничем подобным! Жить хотелось только ради того, чтобы видеть всю эту красоту, чтобы ощущать себя естественной нотой в дивной гармонии природы, чтобы суметь сохранить все это и отдать в первозданной прелести своим детям…
— Сигурд, ты не устал?
— А? Что? Н‑нет… я немного задумался о своем.
— Мы уже отошли от стен Асгарда, можно мне поговорить с тобой на простом языке, без поэзии? Я хотела кое о чем тебя спросить.
— Конечно, спрашивай.
— Там, в будущем, в другом далеком мире, нас… никто не помнит?
— Ну, как бы тебе объяснить… — смутился я.
— Только не лги! Я слышала, как ты разговаривал с отцом. Я знаю, что были боги до нас и, значит, будут после. Другие боги, когда мы уйдем… Разве мы обязательно должны погибнуть?
— Нет, но…
— «Боги живут, пока о них помнят» — так говорит отец. Неужели когда‑нибудь люди забудут нас? Но за что? Мы не были к ним жестоки… Почему они так с нами поступают? Вот Один, он верховный бог, но это не главное… Он — мудр, он — воин, он — поэт, и он любит детей. Или Тор, он — храбр, честен, он никогда не обижал слабого. А как же Хед, Видар, Браги, Хеймдалль и другие?
— Фрейя, не спеши! Подожди, дай и мне хоть слово сказать. Все не так просто…
— Не надо, Сигурд, — едва слышно ответила она. — Я — богиня, я все знаю сама. Просто… мне страшно умирать.
Мы замолчали. Мне по‑человечески было очень жаль девушку‑богиню, но, согласно мифам, весь их клан был обречен. Они должны погибнуть в Рагнарек и смертью своей заново возродить угасающее человечество. В отличие от других, боги древних викингов оказались смертны, если бы я мог спасти эту девушку, то, наверное, сделал бы все возможное…
— Ба, кого я вижу?! Сестрица Фрейя собственной персоной. А рядом кто? Немного мелкий витязь, но, видимо, герой из всех героев! Кому ж еще непревзойденный Один рискнет доверить собственную дочь? Ведь девочке всегда нужна защита, надежное плечо и… что еще… а, руки — и сильные и ласковые сразу, грудь, мускулы, живот и кровь по жилам! Не так, сестрица?
— Локи, — сквозь зубы процедила Фрейя. Нас остановил возникший из ниоткуда щуплый, но высокий бог. Он был одет в кожу и меха, торс укрывали крупные пластинчатые доспехи, а голову — шлем с небольшим забралом, закрывавшим глаза. Сквозь прорезанные щели дразнился красноватый отсвет. Руки унизаны ворованными перстнями, голос вкрадчивый и крайне раздражающий, манера речи невероятно двусмысленная: от детского простодушия до явного сарказма. Вот, значит, он какой — Локи, бог хитрости и обмана, чьи мемуары украл старый Сыч, прежде чем отправиться в погоню за моей женой.
— Уйди с дороги, мы спешим.
— Куда? — неискренне удивился бог.
— Отец оповестил всех, что он идет на Фенрира. Все наши обязаны явиться на его зов и помочь связать большого волка.
— Я ничего об этом не слыхал. — Красный свет его глаз стал еще ярче. — Однако надо мчаться — я не смею ослушаться приказа самого… как то бишь, Одина?! Но ты мне не сказала, кто этот смертный? Быть живым в Валгалле невежливо…
— Он друг мне, и покончим с этим. — Голос маленькой Фрейи наполнился гневом, даже кошка зашипела, выгибая спину и топорща усы. — Уйди с дороги, путь еще не близкий, я трачу время в праздной болтовне.
— Уже бегу… но здесь небезопасно! В лесах гуляют злые великаны, а за вон той пушистою грядой я видел волка и волчицу в паре. У них была любовная игра, но речь их мне ясна как богу. Она шептала что‑то о душе, а он так нежно звал ее — Наташа… Им хорошо вдвоем.
— Наташа?! — невольно вырвалось у меня. Я беспомощно оглянулся на Фрейю, она только хмыкнула и толкнула кошку пятками. Лукавый бог обмана исчез так же неожиданно, как и появился.
— Забудь. Локи лжец и сплетник. Там наверняка нет твоей жены, да и не было никогда. А вот обо мне он теперь растреплет каждому встречному‑поперечному. Я ненавижу его, хоть он мне и родственник.
— Согласен. Такой тип мужчин всегда вызывает у меня стойкую антипатию. Но я… может, мы все же увеличим шаг и проверим?
— Проверим что?
— Ну… что там действительно… не Наташа.
— Тебе моего слова мало?! Ты кому веришь, мне или ему? — почему‑то обиделась Фрейя и, глядя в сторону, добавила: — Ну, иди… иди сам, проверь, вернешься — расскажешь. А я здесь посижу, мне и тут не дует.
— Фрейя, прости, — опомнился я.
— Ее там нет, Сигурд, — вздохнула она. — Поверь мне, ее там нет. Он обманывает тебя и хочет поссорить со мной. Не надо никуда сворачивать, нас ждут у холма.
И в эту минуту снежную тишину прорезал далекий женский крик. У меня похолодело сердце…
— Это она! — Я побежал, почти по колено проваливаясь в сугробы и на ходу пытаясь избавиться от тяжелого щита. Фрейя что‑то кричала вслед, но сейчас никакие увещевания не могли меня остановить. Я вообразил себя настоящим викингом, обезумевшим берсерком, пережравшим мухоморов, и вовсю рвался спасти любимую женщину. Меня не волновало, что там может быть ловушка, не интересовало количество врагов, все лучшее, чем природа наградила мужчину, проснулось во мне и яростно толкало вперед, требуя подвига. В результате, конечно, я попал в засаду. Слева и справа от меня вздыбился снег — два бритоголовых великана ловко перекрыли пути к отступлению. Снежная гряда впереди зашевелилась, открывая еще четверых притаившихся дуболомов. Ребята попались немаленькие… Я едва ли доходил до пояса самому низкорослому.
— Взять живым! — громогласно скомандовал кто‑то. От великого испуга я совсем потерял голову. Дальнейшее поведение было для меня настолько неадекватным, что по сию пору при воспоминании о тех событиях мою душу охватывает священный трепет. Что с нами сделала цивилизация? В общем, я выхватил болтавшийся на боку меч, перехватил рукоять обеими руками и неумело рубанул на манер дровосека! Удар пришелся в колено ближайшему великану. Тот взвыл от боли и удивления и опрокинулся на спину.
— Сигурд! Держись, я здесь!
Огромная кошка теплой молнией скользнула меж двоих здоровяков, и раскрасневшаяся Фрейя отважно метнула копье в грудь третьего. Потом был бой… Я помню его очень смутно, потому что зажмурил глаза и махал мечом во все стороны. Со стороны моя драка с великанами более всего напоминала попытки четырех взрослых людей запихнуть в мешок упирающуюся курицу. Курицей был я. Дочь Одина защищалась отчаянно, и кошка Фиона тоже. Вот, кстати, кошку все‑таки поймать не смогли, но нас двоих в конце концов, естественно, повязали. Причем не какими‑нибудь мудреными узлами, а всего лишь обмотав целым километром толстенной веревки, так что, стянутые вместе, спина к спине, мы здорово походили на бабушкин клубок. Фрейя ругалась. Очень грязно и поэтично, мне понравилось. Трястись в мешке на спине у великана не очень приятно, зато тепло. Я думаю, в любом положении можно отыскать положительные моменты, так что я старался не впадать в уныние. Несли нас недолго и на пол бросили невежливо.
— Вытащите их! — приказал тот же громкий голос. Мешок развязали…
— Это Утгард — крепость великанов, — экскурсоводческим тоном пояснила Фрейя. Я понимающе кивнул. Судя по всему, положение достаточно безнадежное…

* * *

Помещение, где нас, так сказать, выгрузили, представляло собой примитивнейшую комнату огромных размеров. Общие параметры не меньше обеденного зала у Одина, но если там усаживалось за столами не меньше сотни воинов, то здесь едва ли насчитывалось два десятка. Разница в том, что великаны, естественно, во всех параметрах значительно крупнее самого высокого викинга. Соответственно подогнана и мебель, и посуда, и оружие. Великаны пьянствовали за кустарными столами, осушая целые бочонки дорогих вин, так что аромат изысканного алкоголя густо висел в воздухе, перемешиваясь с режущим запахом подгорелой свинины. Лица у всех присутствующих — самые дебильные. Головы лысы или бриты наголо, усов и бороды не видно ни у одного, одеты, как бомжи с большой дороги, но оружие держат под рукой — грубокованые мечи, тяжелые мясницкие секиры и обычные разбойничьи дубины. Уверен, все, что есть в замке, — результат повального грабежа всех, кто только попадал в поле зрения этих головотяпов.
В центре зала, по примеру Асгарда, было установлено подобие трона, на нем восседал не самый большой великан, но рожа у него была самая паскудная, простите за выражение, иначе не скажешь. Он вперил в нас нетрезвый взгляд.
— Ха! Вот, значит, какие пташки к нам залетели… Это кто ж? Нешто сама Фрейя? Кра‑са‑авица на‑род‑на‑я‑я‑я…
— Не вмешивайся, Сигурд, — почти не разжимая губ, попросила дочь Одина, — я смогу за себя постоять, они не посмеют меня тронуть.
— Че молчишь, мышка?! Мужики, тут нам бабу невинную доставили — во! Мне она на… ик! Не нужна. Может, кто хощет?
Я подумал о том, что мне все же стоило бы потрепыхаться в клубке, ну хоть слегка имитировать праведный гнев и благородную готовность заступиться за честь дамы. На самом деле никакого героизма в душе и на грош не было. Я вполне трезво понимал, что помочь девушке вряд ли смогу, а погибнуть за нее всегда успеется. Это — не трусость, это — здравый смысл.
— А с нею кто?! Жених али полюбовник? Чей‑то морда его мне не ндравится. Тащите обоих сюда.
Вы думаете, нас взяли под руки и повели? Да ничего подобного — по клубку кто‑то просто пнул ногой, и он, подпрыгивая, словно футбольный мяч, подкатился к подножию трона.
— Йорик — мое имя! Грозен я, могуч и страшен, а этих… врагов… своих — ем! — похвастался великан, распахивая щербатую пасть. — А ну говори, червь, че ты к ней прилепился?
— Я… я требую, чтобы мне развязали руки! — Почему‑то мне вдруг вспомнились бурные речи протеста политических узников. — Я буду жаловаться вашему начальству! Нас грязно заманили в ловушку путем самой гнусной провокации. Никто не объяснял причин, не выдвигал претензий, вообще не сказал ни слова… Нас вынудили к пассивной самозащите! Если мы — пленные, то требуем положенного статуса, утвержденного Организацией Объединенных Наций. Если же нет, если произошла ошибка или недоразумение, то мы готовы принять ваши извинения и, забыв обо всем, продолжить путь.
— Сигурд, тебя что, так сильно ударили по голове? — вытаращилась Фрейя, а великаны заржали так, что с потолка брызнули летучие мыши. Видимо, я чем‑то их очень развеселил.
— Да он шут! — дошло до главного. Остальные дружно закивали. — А ну скажи еще че‑нибудь!
— Сначала объясните мне причину вашего дебильного смеха, — сдержанно зарычал я. — Если уровень интеллекта в ваших заскорузлых мозгах меньше, чем у курицы, то это не повод для пренебрежения элементарными нормами вежливости. Общеизвестно, что дураки бывают не только круглыми, но и длинными. Исходя из среднего уровня эрудиции каждого отдельно взятого индивидуума, можно вывести геометрическую прогрессию умственного развития каждого конкретного объекта в отношении к общему объему его черепной коробки, а следовательно…
— Не, друганы, вы слышали?! — повалился главарь. — Какие слова выдает, а? Он же комик прирожденный.
В ответ на мою отповедь великаны загрохотали еще громче. Звуковой резонанс был так велик, что коряво сложенные стены дали заметные трещины. Я окончательно перестал что‑либо понимать и попросту заткнулся. Если все сказанное мной хоть каким‑то боком относится к юмору… Оставалось мысленно развести руками, физически я этого сделать не мог.
— Как твое имя, шут? Сигурд вроде… — Едва отсмеявшись, хамоватый Йорик развернул меня к себе лицом. — Не бойся, мы тебя не убьем. Во всем Йотунхейме не отыскать такого хохмача! Будешь нас веселить, а вот девчонка твоя… Че с ней делать будем, а, братва?
— Съедим!
— Спалим в огне!
— Обреем наголо и пустим к папе Одину!
— Раздерем на четыре куска!
— Обольем водой на морозе!
— Подвесим за ребро!
— Оторвем руки‑ноги и выбросим!
— Не… надоело. Асов, ванов или людей смертных мучили уже по‑всякому. Повизжит да и помрет. Скука, — призадумался вожак. Всем прочим мыслительный процесс явно был в тягость, и великаны вновь переключились на жратву.
Пользуясь заминкой, я попытался повернуться к Фрейе:
— Что будем делать?
— Бежать бы надо… немедленно! Однако ночь темна, мы связаны и в плену в Утгарде. О, если б только вытащить мой нож, он в левом сапожке, а после веревки перерезать и… Увы! ни мне, ни тебе туда не дотянуться.
— Это понятно, я имею в виду, что они собираются с нами сделать?
— Ты что, оглох, достопочтенный Сигурд? — с изрядной долей раздражения ответствовала дочь Одина. — Они же все недавно рассказали. Тебе судьба — их веселить всечасно за корку хлеба, а не то конец! Мозг человеческий измыслить не сумеет всех пыток, каковым тебя подвергнут, коль ты однажды их не рассмешишь.
— А ты?
— Что я? Мой горький жребий еще неясен. Может быть, убьют, а может, лишь навечно изувечат, а может, и… Кто знает, добрый друг, что в голову ущербную взбредет, одно лишь ясно — мысли светлые ее не посещают.
— Понятненько… — Возможно, в душе я несколько запаниковал, но изо всех сил старался этого не показывать. Девушка вела себя так достойно, что поневоле хотелось хотя бы выглядеть настоящим мужчиной. Мысленно я позвал Анцифера и Фармазона. Безрезультатно. Вообще‑то они предупреждали… Между тем вожака великанов, похоже, осенила новая оригинальная идея.
— А я все решил! Братва, мы ее опозорим!
— Это как? — неуверенно откликнулись некоторые.
— Башкой думать надо, а не… — выразительно постучал по лбу главарь. Звук был гулкий и протяжный. — Мы с нее тряпки‑то поснимаем, нагишом в клетку пустим и плясать заставим!
Рев восторга поддержал это гнусное предложение. Я почувствовал, что невольно краснею от стыда и бессилия.
— Сигурд, милый, сделай что‑нибудь, — осипшим голосом прошептала Фрейя, волнуясь, она постоянно перескакивала с верлибра на прозу. — Ты же ворлок искусный и рифмой владеешь волшебной. Гордо воспрянь, накажи негодяев примерно… Я тебя даже поцелую, только спаси меня, пожалуйста‑а‑а!
По знаку Йорика один из великанов цапнул клубок с явным намерением выпутать оттуда Фрейю. Я решился и заорал, стараясь подражать лучшим традициям древних скальдов:
— А ну, положь меня назад, тупица! Покуда нос твой не раздулся до размеров драккара Одина, а уши не отпали… Я — страшный ворлок! Я сейчас прочту ужасный стих с такой кошмарной рифмой, что поплохеет сразу всем изрядно. Положь клубок, балбес, барбос, мартышка!
— Ух ты?! — Вожак удивленно осклабился. — Погодь, погодь‑ка. Ворлок, говоришь? Ах ты, задохлик драный, как‑то тупорыла последняя шутка твоя…
— Отпусти нас, или клянусь не знаю кем из высшего пантеона, что сей же час попревращаю вас всех в мышей, например.
— Лучше в лягушек, — вставила небожительница.
Великаны помедлили минуту и опять разразились громоподобным хохотом. Судя по всему, их так веселили мои упорные попытки подражать поэзии Одина. А может быть, и нет, ребятки настолько недалеки умом, что им хоть пальчик покажи — засмеются.
— Видали мы таких ворлоков… Хвастались, как и ты, а на деле один пшик получался. Ну че, братва, тащите клетку для девчонки, а колдунишка этот нас пока волшебством своим развлекать будет, — приказал Йорик и добродушно добавил: — Давай, сморчок, не тушуйся, читани‑ка нам заклинания с выражением!
— Я буду читать стихи. Настоящие, с рифмой, — честно предупредил я.
— Читай! Не тяни! Давай! Давай! — раздалось из зала.
— Порази их, Сигурд.
— Попробую… Черт, в голову не идет ничего подходящего, только стихи о любви. Мне надо вспомнить…
— Сигурд, они несут клетку… — По‑моему, Фрейя попыталась потерять сознание.

Не бывает любви условной…
В небе звезды повисли гроздью,
Бьет двенадцать, сегодня в дом мой
Обещала прийти гостья…
Длинноногая недотрога.
Кровь неровно стучится в венах,
Что‑то стукнуло в раме окон
И прошло сквозняком по стенам.
Только свет зажигать не буду,
Даже если луна в тучах,
Если я не поверю чуду,
Хоть кому‑нибудь станет лучше?
Я приму ее руки‑тени
В ковш горячих моих ладоней,
Брошу все дела на неделе
Из‑за глаз, что ночи бездонней.
Пусть не скажет она ни слова,
Я пойму сквозь ее молчанье
Отрицание лобового,
Понимание тонких тканей.
И она, улыбаясь тайно,
Мне напомнит, что все бывает,
Что уже остывает чайник,
Что уже шоколад тает.
На прощание обернется,
Бросит взгляд на жилье поэта
И сюда уже не вернется,
И мы оба поверим в это.

На этот раз я читал очень старательно и выразительно, с придыханиями, правильным выдерживанием пауз и щемящими нотами настоящего чувства в голосе. Слушатели замерли. Несколько секунд висела гробовая тишина. Потом раздался непонятный стук, моей щеки коснулось ледяное скольжение воздуха. Великаны побледнели, общее веселье словно покрылось гробовой доской.
— О небо, Сигурд, так ты ее вызвал? — выдохнула достойная дочь Одина, на мгновенье приходя в себя и вновь впадая в беспамятство.
— Кого? — не понял я. В центре зала материализовалась стройная женская фигура в черном…

* * *

В зале стало заметно холодней. Общее оцепенение изредка прерывалось зубовной дробью или тихим вздохом ужаса. Хотя ничего особенно ужасного, на мой взгляд, не происходило. Появившаяся из ниоткуда женщина, видимо, была очень красивой. Я говорю «видимо», так как ее лицо до половины скрывалось под большим головным платком. Я мог разглядеть лишь бледные тонкие губы да точеную линию подбородка. Платье, несмотря на старомодный фасон, очень выгодно подчеркивало ее фигуру. Она плавно повела рукой, на которой вдруг оказался большущий черный ворон. Так фокусники в цирке прячут голубя в рукаве, чтобы ненадежней сразить доверчивых зрителей. Однако никто не спешил аплодировать.
— Кто звал меня? — мелодичным голосом пропела гостья.
— Не… это не мы! Мы не звали! Не надо нам… — наперебой загомонили великаны, почему‑то не делая даже легкой попытки встать с места. Они сидели перед ней тихо, словно первоклассники перед строгим директором школы.
— Фрейя! — Я попытался толкнуть локтем свою подругу по несчастью, но она не откликнулась. Плохо дело… Надо бы отсюда выбираться побыстрее, меня ведь жена ждет. Наташа отнюдь не страдает женским паникерством, и если пишет записки, то это действительно важно. По пустякам она бумагу переводить не станет, а уж камни — тем более.
— Кто звал меня? — повторила женщина, интонация не изменилась ни на йоту, но в помещении стало еще неуютней.
— Это… он! — очнулся щербатый Йорик. — Он! Сигурдом его зовут! Не мы это… Он, ворлок проклятый, вызвал твой гнев, Черная Хельга.
Все закивали, женщина повернулась ко мне, я постарался улыбнуться пообаятельнее:
— Прошу прощения, леди Хельга. Видите ли, я еще не очень опытный ворлок, и некоторые заклинания порой выходят из‑под контроля.
— В каком смысле? — ровно спросила она.
— В том, что результат почти всегда непредсказуем, — охотно пояснил я. — Современная поэзия вполне безобидна, а вот рифмы моего времени каким‑то образом влияют на пространственно‑бытовые структуры молекулярной связи. Как следствие вербальные колебания, способные привести к…
Великаны попадали на пол, и даже Черная Хельга, кажется, вздрогнула.
— О таких вещах не говорят вслух. Откуда ты появился, ворлок Сигурд, который не боится призвать всесильную богиню смерти Черную Хельгу?
— Это вы? — догадался я.
— Именно.
— Понятно… — С богинями такого уровня лучше быть вежливым. — Тогда я объясню все по порядку. Рассказ мог бы получиться очень длинным, но вкратце суть такова. Мы с Фрейей спешим навстречу к Одину, но эти великаны заманили нас в засаду. Мне пришлось читать стихи.
— Ты вызвал меня заклинанием.
— Ничего подобного, я прочел одно стихотворение о любви, причем не новое. Готов признать свое участие в вашем «вызывании», но оно было минимальным. Еще раз прошу прощения…
— За что? Ты позвал меня на пир, ты предложил хорошую плату, ворлок. Черная Хельга честно держит свое слово. Чего ты хочешь?
— Свободы, — решил я, все еще не совсем понимая, куда она клонит.
— Иди. — Богиня в черном сделала неуловимое движение пальцами, и с нас опали веревки.
Фрейю я успел подхватить, девушка категорически отказывалась приходить в себя, но, по‑моему, старательно симулировала.
— Так мы можем идти?
— Идите, идите, вас никто не задерживает. Я погощу здесь, — мило улыбнулась Черная Хельга. — Эй, Йорик Йотунхеймский, ведь ты не прогонишь меня?
— См‑сми‑сми‑луй‑ся… — еле слышно прошипел главарь, распластавшись на полу.
— Уходи побыстрее, ворлок Сигурд. Если захочешь снова покормить меня, то смело читай свои стихи, я рада такому поставщику. Не благодари и не оборачивайся, тебе не следует видеть, что здесь будет происходить.
Великаны жалобно заскулили, и Фрейя, не открывая зажмуренных глаз, потащила меня за руку. Мы двинулись к выходу, дверь — одна, проблем с выбором направления никаких. Мою совесть тревожили нелепые подозрения… Пока мы шли по широкому коридору или, скорее, тоннелю внутри горы, я размышлял, а когда впереди забрезжил слабый лунный свет и мы вышли, на широкой снежной равнине мои ноги остановились сами.
— Фрейя?!
— Что?
— Эта женщина… Черная Хельга, она ведь и в самом деле богиня смерти?
— Конечно. Почему ты спрашиваешь? Бежать надо.
— Но… она что, их всех убьет?
— Сигурд! — Остановившись, дочь Одина грозно посмотрела мне в глаза. — Великаны — это зло. Они бы не задумываясь убили и тебя и меня. Ты их победил, прочел заклинание и вызвал Черную Хельгу. Что именно она с ними сделает, мне все равно. Ты позвал ее на пир, и она не уйдет голодной!
— Я ее не звал! — Мое раздражение усиливалось тем, что Фрейя была абсолютно права. — Я всего лишь прочел стих. Понимаешь, обычное стихотворение на самую распространенную тему. В моем мире стихи о любви не служат приглашением на ужин для богини смерти!
— Но она пришла! Я не знаю, как ты это сделал, и знать не хочу, но главное не в этом — нам пора! Нас ждут на холмах…
— Подождут.
— Что‑о?!
— Я скоро вернусь.
— Куда ты? — Фрейя ухватила меня за рукав, но я как можно деликатнее отцепил ее руку.
— Понимаешь, я не хочу, чтобы из‑за меня кто‑то умирал. Пусть даже великаны. Мне надо вернуться и остановить ее.
— Ты сошел с ума! — завизжала перепуганная Фрейя. — Никто не может остановить Черную Хельгу, даже мой отец. Она рассердится и поглотит твою душу! Ты не должен… не можешь… не смеешь бросить меня одну!
— Пойдем со мной.
— Ни за что! — Дочь Одина демонстративно повернулась ко мне спиной. Я не стал спорить, просто развернулся и быстрыми шагами бросился по тоннелю вниз. Не знаю, зачем я это делал, не могу объяснить… Возможно, гуманистическое начало слишком сильно в современном человеке, хотя как остановить грозную богиню, мне тоже не было известно. Возможно, это выглядело глупо. По крайней мере, когда я ворвался в обеденный зал — меня не встретили овациями. Даже наоборот. Великаны взглянули с тихой ненавистью, а Черная Хельга даже не обернулась. У ее ног уже лежало четыре бездыханных тела…
— Зачем ты вернулся, ворлок?
— Хочу продолжить свой поэтический вечер. — Правильное решение вспыхнуло в голове, мгновенно сформировавшись в четкий план действий. — Раз уж всем так понравились мои стихи, то почему бы не прочесть еще одно? Это тоже о любви.
— Заклинание? — уточнила богиня смерти.
— Стихотворение, — наставительно поправил я. — Не знаю, как вам это покажется, в смысле — к каким последствиям приведет, но… Собственно, оно у меня одно, начинающееся такими словами:
Уходи! С моей ладони
Скатывайся вниз, как капля.
Когда я выдохнул последнее слово — черная фигура в зале исчезла. О присутствии Черной Хельги теперь напоминали лишь трупы несчастных великанов да бледные рожи их уцелевших собратьев. Щербатый Йорик неуверенно открывал рот, словно собираясь выдать что‑то важное. Я почему‑то решил, что он хочет сказать «спасибо».
— Не стоит благодарности. Я рад, что вам понравилось. Настроение слушателей всегда ощущается, даже если не прорывается в виде банальных аплодисментов. К сожалению, наше выступление окончено, мне пора. Был очень рад всех вас видеть…
— И… гн… ем… уй… — забулькал глава великанов, вытянув в мою сторону руки.
— Чего, чего? — улыбнувшись, переспросил я.
— Н‑не‑не дай‑те ему уй‑ти! — кое‑как овладел голосом вожак. Великаны, медленно выходя из замороженного состояния, начали концентрироваться на моей скромной особе. Вот и делай после этого добро людям.
— Как вам не стыдно? Да если бы… Чья‑то рука цапнула меня за ворот, обрывая гневную проповедь, и основательно встряхнула.
— Фрейя?!
— Бежим же, наконец! О Сигурд, ты просто сумасшедший и меня тоже заразил… Бежим!
Мы неслись к выходу как ошпаренные, в тоннеле уже грохотали тяжелые шаги преследователей. Ужасающий рев великанов заставлял сыпаться мелкие камни с потолка. Выбежав на свежий воздух, небожительница сложила ладошки рупором и закричала в ночь:
— Фиона! Где же ты, дитя мое?! Явись на зов! Твоя хозяйка зовет тебя и ждет скорее. Фиона, эй! Быстрей, быстрей, родная!
Персиковая кошка появилась словно из‑под земли. Фрейя прыгнула ей на спину, протянув мне руку:
— Садись же, храбрый Сигурд! Великим воином, отважным, благородным ты показал себя сегодня, потому — прими награду. Сзади сядь и обними меня покрепче, это можно… Поскачем мы туда, где ждет отец, и всем богам я покажу героя, сумевшего спасти и жизнь и честь беспечной Фрейи… Прыгай же ко мне!
Надо было сразу воспользоваться ее любезным предложением, но в эту минуту слева раздалось приглушенное рычание. Я скосил глаза… На бело‑фиолетовом снегу выделялся четкий силуэт ощетинившейся волчицы. Желтые зрачки сверкали, как звезды.
— Наташа?

* * *

— Да, это я, любимый.
Поняв, кто мне ответил, достойная дочь Одина так и застыла верхом на кошке, забыв прикрыть рот. В ту же секунду волчица прыгнула мне на грудь, сбила с ног и яростно зарычала:
— Где ты шляешься по ночам?!
— Тебя ищу, — неуверенно ответил я. Разговаривать с хищным зверем было как‑то… непривычно, что ли. Я даже подумал о внезапной шизофрении на почве переутомления, но только на секунду. Наташины лапы по‑прежнему упирались мне в ключицы, а горячая пасть так и сыпала упреками:
— Я тебя жду, жду, жду… Полдня угробила, чтобы записку на камне выбить, палец молотком ушибла! Где ты был столько времени?! Появляешься, весь запыхавшийся, одет, как чучело с рогами, хватаешь за ручку первую подвернувшуюся девицу и лезешь к ней на колени! Молчишь? Правильно, не рассчитывай, что я легко тебе поверю.
Я пожал плечами. Однозначного ответа не было. Позади, из тоннеля, раздались угрожающие выкрики преследователей.
— Великаны Йотунхейма? — сощурилась волчица. — Чем же ты их так рассердил, зайчик мой?
— Да ничего особенного, рыбка моя… — закашлялся я. — Прочел пару стихов — не понравилось. У них абсолютно атрофирован вкус к серьезной поэзии. Читают на пирах какую‑то галиматью, ни рифмы, ни смысла…
— Какие именно стихи?
— О любви.
— Посвященные… мне?
— Ну естественно, дорогая!
— Сережка, я тебя люблю, — растаяла Наташа.
— И я тебя люблю, но великаны этого не понимают. Давай выбираться отсюда. Слезь с меня, пожалуйста, и побежим, ладушки?
— А с этой… у тебя точно ничего не было? — Волчица зыркнула в сторону всадницы на кошке, все еще пребывающей в состоянии столбняка. — В противном случае я ее съем!
— Ни в одном глазу! — клятвенно заверил я. В этот момент на выходе показались два самых шустрых великана. При виде нас они яростно взревели, потрясая тяжелыми топорами.
— Назад, лягушачье отродье! — рявкнула моя жена, топнув передней лапой, потом она коротко провыла непонятную мне комбинацию звуков, трижды взмахнула хвостом, и… великанов не стало. На их месте действительно сидели две гигантские жабы, размером с телят. Они выпучивали глаза, надувались, но пока не смели даже квакнуть в нашу сторону. Надеюсь, это несколько задержит ретивость остальных.
— Теперь бежим!
Я поднялся на ноги, стряхнул снег и вновь полез на кошку.
— Куда?! — Наташины зубы цапнули меня за короткий плащ.
— Но… э… верхом будет быстрее, и потом, Фрейя сама предложила…
— А ты и рад стараться?! Не зли меня, любимый, сегодня и без того тяжелый
день. Мне будет неловко наблюдать, как ты обнимаешь ее, сидя сзади, или она тебя, если ты спереди… Однако в чем‑то ты прав, для бегства нужна скорость. Поехали! — С этими словами волчица необычайно ловко перехватила меня за рукав и легко перебросила себе на спину. В документальном кино я видел, как волки таким образом уволакивают овец или телят. Конечно, я был потяжелее, но и Наташа не была обыкновенной волчицей. Моя жена — ведьма, оборотень, и силы ее во много раз превосходили силы обычного зверя. Мы понеслись вперед так быстро, что я был вынужден закрыть глаза от снежной пыли. Фрейя пришпорила свою Фиону следом за нами. Великаны толпились у входа, шумно обсуждая причину появления столь необычных жаб и напрочь забыв о погоне. Видимо, там все‑таки кто‑то догадался о страшной судьбе своих быстроногих товарищей. Связываться с ведьмой и увеличивать количество земноводных никому не хотелось.
Я болтался на Наташиной спине, словно мешок с опилками. Левая рука намертво зажата железными челюстями, а правая цепко держится за жесткий мех. Одна нога полощется на ветру, другая загребает каблуком снег. Волчья рысь необычайно мягка и упруга, так что меня лишь плавно покачивало в такт бегу. Слегка приоткрывая зажмуренные глаза, я видел персиковую кошку, бесшумно скользящую рядом. Фрейя что‑то кричала Наташе, скорее всего уточняя маршрут, чуткие уши волчицы должны были улавливать все, несмотря на ветер, сносящий слова. Бежали мы достаточно долго, не менее часа. Небо начало светлеть, и Наташины прыжки становились все более тяжелыми. Она начинала уставать…
— Все. — Я кубарем повалился с волчьей спины. — Всю жизнь мечтал, чтобы женщины носили меня на руках, но чтобы на спине, да еще таким образом…
— Дальше, шутник, пойдешь сам. Нельзя, чтобы нас видели вместе.
— Но… куда же ты?
— Обо мне не беспокойся. — Супруга нежно лизнула меня в нос. — Я должна быть в свите Фенрира. Мы встретимся с тобой на холме. Постарайся больше не попадать ни в какие неприятности. Я люблю тебя!
— Я тоже. Не исчезай надолго…
Серая волчица скрылась в густом перелеске. Мы с Фрейей стояли у подножия большого заснеженного холма, за ним чернела стена векового леса. Кошка Фиона тоже пропала, — видимо, оставшуюся часть пути нам придется идти пешком. Или с утра похолодало, или я пригрелся на волчьей спине, но сейчас меня начал прихватывать морозец. В горле першило, тело под одеждой покрывалось гусиной кожей, и дочь Одина посматривала на меня как‑то настороженно. Ее ротик медленно открылся…
— Это. Моя. Жена, — четко выделяя каждое слово, заявил я. — Зачем она себя так ведет, как мы общаемся, почему мы вообще вместе — тема, закрытая для обсуждения. Все это слишком личное, чтобы служить поводом для диспута, договорились? Вот и замечательно! У тебя есть вопросы на другую тему?
— Она же ведьма, это сразу видно… О Сигурд, как ты мог на ней жениться?!
— Фрейя! Я только что просил…
— Ну хорошо, не буду, — надулась она. — Однако это странно, право слово… Конечно, ворлок ты весьма искусный, владеешь рифмой колдовской отменно, и храбр, и благороден, и умен… Но спать с волчицей?! Разные бывают причуды у людей искусств, и порою чудны они без меры, но такое?!
— Я с ней не сплю! — Меня тоже перемкнуло на более привычный для понимания небожительницы верлибр. — Я… в смысле, сплю не с нею. Нет… я… короче, если мы в постели, она не… Тьфу! Твое какое дело?! Ты что, сексопатолог, лезть в проблемы, которых мы вообще не замечаем?
— В заботе о тебе томится сердце, — серьезно отвечала Фрейя. — Я друг твой, даже если мне по чину не очень‑то позволено дружить со смертным… Все равно. Поверь, не будет счастлив честный муж с волчицей!
Буквально в ту же минуту снежная пыль вновь взметнулась столбом, и разгоряченная Наташа встала перед маленькой богиней. Она вперилась янтарным взглядом в широко распахнутые глазки девушки. Их молчаливая дуэль длилась не более двух секунд, после чего моя жена так же стремительно исчезла, а Фрейя молча осела в снег.
— А… все в порядке? — деликатно прокашлялся я.
— Да… спасибо… все хорошо… никаких претензий, — слабо отозвалась она.
Ну и слава Богу. В каких‑то случаях Наташа действительно может объяснить все гораздо доступней. По‑моему, она даже не показывала ей зубы, вполне хватило взгляда. Я не просто уважаю свою жену, я ее… иногда побаиваюсь!
— Фрейя, нам, кажется, надо было куда‑то спешить?
— Да, — очнулась она, я протянул ей руку, помогая встать. — Нас ждут… на той стороне холма.
— Мы здорово опоздали?
— Видимо, да.
— Отец не заругает? Я встречал многих вспыльчивых поэтов, но такого… эмоционального — впервые.
— Отец, конечно, будет в страшном гневе. Хотя… уж если он и сам сумеет захлопнуть для Фенрира ту ловушку, что сможет удержать такого волка, он нас простит. Он в общем‑то отходчив. Глава Асгарда грозен, это верно, но незлопамятен и мудр.
— А значит, — поддержал я, — ускорим шаг, уж утро на дворе. Пойдем вперед и, может быть, успеем хоть поглядеть на страшного Фенрира, попавшего в загадочную сеть хитросплетений и интриг Валгаллы.
Фрейя наконец улыбнулась, и мы дружно потопали вокруг холма, радуясь вышедшему солнцу, искрящемуся розовому снегу, золоту северного рассвета и здоровой жажде жизни. Мороз уже не казался таким страшным, дыхание вылетало изо рта веселыми белыми облачками, а кровь бешено пульсировала в жилах. Видимо, это и называется настоящим приключением! Кажется, теперь я был даже благодарен судьбе за возможность вот так запросто посетить иные миры, пошагать по коридорам времени, посмотреть невиданные чудеса и прикоснуться к самым таинственным загадкам Вселенной. Вот верну Наташу домой, обсудим все дела на кухне за чаем, и я сам попрошу ее погулять со мной по другим измерениям. Но именно вместе, под ручку, в одной связке, а не гоняясь друг за другом неизвестно где с пеной у рта. Возьмем отпуск, соберем чемоданы и уж тогда…
— Пришли, — прервала мои сладкие мечты дочь Одина. Мы стояли перед какой‑то серой округлой стеной в высоту моего роста, она изгибалась и уходила за холм.
— А где тут дверь? — полюбопытствовал я.
— Дверь?! Какая дверь? Опомнись, Сигурд! — всплеснула руками пораженная Фрейя. — Открой глаза. Перед тобою хвост Фенрира!

* * *

Дальнейшее запечатлелось в моей памяти расплывчато, словно сквозь плохо вымытую призму. Шок от увиденного был так велик, что я с трудом заставлял себя передвигать ноги. Фенрир существовал! Его размеры действительно поражали. Этот исполин превышал ростом самого большого слона, хорошо еще, что основное время он лежал, опустив голову на лапы для удобства беседы с богами. Как я понял со слов Фрейи, здесь присутствовал главный забияка Тор, обладатель волшебного молота, которым он кидал во врагов; некто Хеймдалль, у него был меч из редких сплавов и здоровенная труба, хранителем которой он и считался. Потом еще какие‑то Тюр, Видар, кто‑то еще… Ах да! Конечно же Локи, бог лукавства и раздора. Он не принимал участия в переговорах, довольствуясь ролью наблюдателя, хотя время от времени вставлял шпильки то одному, то другому богу. Их это злило, а Локи, соответственно, это забавляло. Сумрачный Один стоял в стороне, скрестив на груди руки, его голубой глаз неровно вспыхивал из‑под широкополой шляпы.
Пока я в немом благоговении рассматривал гигантского волка, Фрейя сбегала к отцу с докладом о нашей вынужденной задержке. Похоже, разговор велся на повышенных тонах, я не очень‑то прислушивался, а потом меня и вовсе отвлекли.
— Серега, привет! Мы тут. — Из левого кармана моей куртки показалась ухмыляющаяся физиономия Фармазона.
— Вы?! Да ведь… вам же нельзя! — сквозь зубы зашипел я.
— Ясное дело, нельзя, но очень хочется.
— А где Анцифер?
— В правом кармане, где ему еще быть, греется… А ты молоток, как лихо с этой шпаной трехметровой разобрался! Че ты в поэзию полез? Давай я из тебя мирового завоевателя сделаю. Все ихние великанишки у тебя в ногах валяться будут, из волчары этого ездовую собаку сделаем, а милашка блондинистая и так за тобой как на поводке бегает.
— Сереженька, не сушайте ево! — Из правого кармана показался насквозь простуженный ангел. Красный нос заложен, в руках мокрый носовой платок, а нимб так потускнел, что едва светится блекло‑лимонным сиянием. — Остодошно, у меня грипп…
— Боже, Анцифер! Вы совсем больны, куда же лезете на мороз?! Вам срочно необходимы чай с малиной, грелка на нос и шерстяные носки с горчицей.
— Лучше стакан водки с перцем, пипетку с луковым соком в каждую ноздрю и две горсти таблеток от всего подряд, — тут же поддержал черт. — Ему можно, он все равно бессмертный…
— Сдыдно тебе, лукавый бес, пользуешься моим временным недомоканием, но ничево… Я восьму и выздодовлю, а хозяина не брошу! Не волнуйтесь са меня, Сереженька, ему рано прасновать победу…
— Фармазон! — нахмурился я. — Вы зачем сюда притащились?!
— Как это? Я же говорю, не одному тебе интересно. А инфекцию ходячую я с собой не звал, так что за нарушение постельного режима пусть сам отвечает.
— Лицемер! — Не удержавшись, я встряхнул карман и с удовольствием побултыхал там ругающегося черта. — Вы прекрасно знали, что Анцифер все равно за вами последует. Он же добрый и заботливый, он переживает за нас, и вы его с такой температурой вытолкнули на холод?!
— С какой такой? Ничего я не знал, никого не выталкивал, и вообще, прекрати болтанку, а не то меня щас стошнит, тебе же хуже будет!
— Ладно, но с одним условием: вы вдвоем отправляетесь назад и все силы бросаете на выздоровление нашего общего друга.
— Кому — друг, а кому и… — подчиняясь, буркнул черт, но ангел активно запротестовал:
— Нет‑нет, ни за што! Я чуствую себя горасдо лучше. Так долко пребывать среди языческих бокоф очинь опасно, уж исвините, Сереженька, но вы и так не Бог весть какой ревностный христианин. Мы останемся тут как слусяйные свидедели. Обещаем, што не будем вмешиваться…
— Вот это правильна! Вот за это, Циля, я тебя и люблю! А то что ж, только приехали, и нате вам, сваливайте побыстрее.
— Он же больной! Вы что, не знаете, какие бывают осложнения после гриппа?
— Ну, на голову он с детства осложненный, — задумчиво пожал плечами бес. — И потом, ты ведь здесь не ночевать собрался?
— Нет. Заберу Наташу — и домой.
— Ну вот и договорились. Ладно тебе, не будь занудой. В карманах тепло, ничего с нами не случится.
Анцифер высморкался и согласно закивал, я вздохнул и согласился. В конце концов, они оба — духи, знают, на что идут и что делают. В эту минуту Фрейя махнула мне рукой. Направляясь к Одину, я старался сделать шаг широким, а походку небрежной. Кончилось тем, что споткнулся о собственные же пустые ножны и хлюпнулся носом в снег у самых ног небожителя.
— Ворлок, одно слово, — фыркнул Один. — Поведала мне Фрейя, задыхаясь от девичьих восторгов и иллюзий, о подвигах твоих посредством рифмы. Конечно, я ей не во всем поверил… Достойно бога выражать сомненье в тех подвигах, что якобы свершают земные люди… Ибо чудеса, какие ты творил, скорей пристойны мне лишь! Ну, Тору в крайнем случае, пожалуй…
— Вы правы, — кротко согласился я. — Особенных чудес не было. Так, мелкая доморощенная магия на чисто бытовом уровне. А что тут у вас? Фенрир, кажется, так и не попал в капкан…
— В ловушку хитроумную, — поправил бог. — Капкан совсем иное. И нет таких капканов на земле, чьи челюсти стальные удержат такого исполина. Плохо нам… Надеялись, что хитростью заманим, лукавством и обманом обойдем. Однако враг не глуп, и вся затея трещит по швам с успехом несомненным.
— Не знаю даже, как вам помочь… Вы бы рассказали поподробнее, что именно с ним надо сделать.
— Ты помнишь ленту? Розовую ленту, что принесли мне недоумки гномы?
— Да, конечно. Синтетика с очень необычным химическим составом. Что‑то из кошачьих следов и женской бороды… Вы еще пытались ее разорвать.
— Вот в том и смысл! — разгорячился Один, переходя на драматический шепот. — Поскольку ленту эту никто — ни человек, ни зверь, ни бог — порвать не в силах. Если б мы могли его уговорить себя опутать, то страшный враг, ужаснейший Фенрир, был бы пленен! Причем пленен навеки. Но волк лукавый нипочем не хочет быть связанным хотя бы ради шутки, а силой мы не можем…
— Почему?
— Как почему? Нас много — он один. Нет доблести и радости в победе столь многих и великих над одним.
— С вами все ясно, — призадумался я. Или, вернее, сделал вид, что призадумался. Боги, может быть, и в самом деле не знают предполагаемого развития событий, но я‑то… Я же об этом читал! Осталось изобразить не слишком долго думающего мудреца, загадочно поскрести небритый подбородок, а потом влезть с уже проверенным веками предложением:
— Я бы рискнул воззвать к авантюризму противника. Так сказать, возбудить в нем спортивный азарт, дух здорового соперничества. Самые умные люди легко ловятся на каком‑нибудь мелкотщеславном споре.
— Фенрир — не человек, а зверь свирепый, — в свою очередь начал морщить лоб бог Один. — Но ум его остер, и мне не ясно — каким же спором ты решил его завлечь?
— Проведем соревнования культуристов. Выбираем претендентов, поочередно связываем каждого лентой, и пусть попробуют разорвать. Если наш трехэтажный щеночек и впрямь считает себя непобедимым волком, то он тоже полезет демонстрировать силу.
— Добротный план, — сжав бороду в кулаке, признал верховный бог. — Придумано хитро, с размахом и, кажется, действительно способно сработать так, как выгодно лишь нам.
— Придумать — дело нехитрое, — дипломатично вставил я. В голосе Одина явно прослеживалась здоровая зависть, а мне совершенно не хотелось портить с ним отношения. — Вот — реализовать… Пробить идею, суметь донести ее до окружающих, добиться, чтобы мечты стали явью… Увы, на это моих скромных сил не хватит.
Бог еще поразмышлял, мельком глянул на зевающего хищника и наконец довольно прогудел:
— Ты снова прав, отважный ворлок Сигурд. Не по твоим плечам сия задача. Да и никто из всех богов пришедших не обладает должным красноречием, чтоб убедить коварного Фенрира включиться в нашу хитрую игру. Здесь мудрость зрелая и опыт, убеленный сединами прошедших лет, помочь способны… Но! Говорю открыто, что даже малая, ничтожнейшая польза, что ты принес своим советом слабым, — достойна благодарности. Отныне пусть называют Сигурда — Неглупым!
После чего он развернулся и потопал к остальным, а я так и остался стоять пень пнем.
— Серега, челюсть подбери, совсем отпала! — сквозь булькающий смех донеслось из кармана. Любоваться на ржущего Фармазона не очень‑то хотелось, тем более что из другого кармана также раздавалось упоенное хихиканье, временами перебиваемое кашлем. Разбаловал я их, наверное. Приличные духи так себя не ведут. Ладно, заберу жену, вернусь в Петербург, там и поговорим…

* * *

Не буду никого утомлять долгим пересказом того, что происходило на склоне холма. Все это было многократно описано в скандинавских мифах. Основа взята верно. Действующие лица, массовка, реквизит — все точно по книгам. Как реальный участник памятных событий могу сказать, что на самом деле все складывалось не так просто, но это уже детали…
Один недолго уговаривал остальных богов принять участие в зимней олимпиаде. Посоревноваться на звание сильнейшего мгновенно согласились все. Причем так искренне, что я даже призадумался: либо они поголовно оказались гениальными актерами, либо по уровню интеллекта недалеко ушли от великанов. Народ явно поверил, что Одину и в самом деле интересно, кто тут «Мистер Вселенная». Боги выстроились в ряд и упоенно взялись за дело. Ворчал один рыжебородый Тор. Его, видите ли, не устраивал «спортивный снаряд», ленточку он рвать не хотел. Предлагал метать молот на расстояние, но остальные его не поддержали. Один лично вызывал претендентов по одному, обматывал тонкой розовой ленточкой (которая, ко всему прочему, еще и растягивалась до любой длины), а потом завязывал на узел бантиком. Ясное дело — справиться с заданием не мог никто. Но смех и свист, подбадривание и улюлюканье, горечь поражения и уверенность в победе были так заразительны, что Фенрир не устоял. Гигантский волк повернул ужасную голову и приятным интеллигентным голосом обратился к одноглазому Одину:
— Я бы не хотел мешать вашей дружеской забаве, но… многоуважаемый бог, не кажется ли вам, что ваши друзья несколько… переигрывают? Согласитесь, разве можно поверить, что сильнейший мира сего не в состоянии одолеть девичьей ленты?
— Тебе должно быть стыдно, враг достойный, — величаво ответствовал Один, напуская на себя вид оскорбленной невинности. — Как думать ты посмел столь дурно о ревностных богах, блюдущих честь?! Мы не посмеем так себя унизить, чтобы обман дешевый виден был любому… Боги — мы! Мы — не шуты на праздничном застолье!
— Не знаю, не знаю… — засомневался волк, у него явно было более тонкое чувство юмора. — Но если даже наш крепыш Тор ее не разорвет, то, значит, он любит ленточки и розовое ему к лицу.
— Сам попробуй! — яростно огрызнулся красный от натуги бог Тор. Затянутый в ленту, безуспешно напрягающий внушительные мускулы, он и в самом деле являл собой забавное зрелище. Особенно впечатлял узел бантиком на макушке: концы ленты создавали эффект заячьих ушек. Я кусал губы, чтобы не прыснуть со смеху. Но, видимо, Фенрир все‑таки заглотил наживку.
— Вы разрешите мне принять участие в этой забаве?
— Да! Конечно! Разумеется! Всегда пожалуйста! — хором ответили «гостеприимные» боги с такой плохо скрываемой радостью, что волк насторожился. Однако отступать в такой ситуации было бы позором. Фенрир не хотел унизить себя отказом от своих же слов, но и дураком он не был. Повернув огромную голову, исполинский зверь протяжно завыл. Почти сразу же ему ответили яростные голоса стаи. Из ближайшего перелеска показались волки. Много, на первый взгляд не меньше сотни здоровых красивых зверей. Они встали напротив нас сплошной серой стеной, но не нападали. Я искал взглядом Наташу, в первых рядах ее не было видно, зато третьим слева стоял рослый седой волк — мой старый знакомый. Ну, если Сыч здесь, то и моя жена скоро появится. Только бы Фенрир не открыл боевые действия сразу же — не хотелось, чтобы в запале боя какой‑нибудь ретивый бог задел плечом Наташину шкурку. Но все обошлось, у главного волка были иные планы.
— Сначала эту необыкновенную ленту испытает опытный воин моей стаи. Я никого не хочу обидеть недоверием, но… волшебные вещи порой так непредсказуемы. Она может вспыхнуть, вызвать чесотку или вообще плохо повлиять на густоту шерсти. Надеюсь, боги не будут в обиде за маленький эксперимент?
— Нет, — недовольно проскрипел Один. — Кого же из волков ты хочешь повязать?
— Вот этого! — решился я, указав пальцем на ощетинившегося Сыча. — Он достаточно большой, матерый и наверняка составит хорошую конкуренцию здесь присутствующим.
— Кто ты? — удостоил меня вниманием Фенрир.
— Сигурд. Поэт и ворлок, — скромно представился я.
— Всего‑то?
— Он — великий ворлок! — с девчоночьей горячностью влезла Фрейя. — Он рифмою владеет чудодейной. Его стихи подбны песне бури, шуршанью ливня и сиянью снега. В его словах неведомая сила, шальная мощь бушующего моря, упрямство ветра, рвущего над фьордом лоскутья набежавших облаков. Он одолел огромных великанов; а Йорика из Йотунхейма сумел заставить просто выть от страха! Он Хельгу Черную, призвав отважно, прогнать посмел, лишь только надоела…
— И прозвище ему дано — Неглупый! — весомо добавил справедливый Один.
Я почувствовал, что краснею. Фенрир оглядел меня с непередаваемой смесью иронии и любопытства. Все боги с напряжением ждали его ответа. Наконец глава волков снисходительно кивнул, и по его знаку помрачневший Сыч вышел вперед.
— Вы можете связать его. Он — самый сильный из моих слуг. Но я хочу быть уверен, что лента в самом деле безобидна. Поэтому, пока вы будете вязать узлы, пусть кто‑нибудь из вас положит руку ему в пасть. Если здесь кроется обман, он сожмет зубы. Это будет справедливая игра?
Боги смущенно кивнули. Фенрир удовлетворенно качнул головой, его хитрость удалась.
— Итак, кто?
— Ну кто же может достойней управиться с заданием, — вдруг всплыл ласковый голос дядюшки Локи, — как не мудрейший Сигурд?! Уже не раз он доказал свою отвагу, гуляя с Фрейей ночью по кустам. И ум его остер — ведь он советы самим богам дает, а те, развесив уши, ему внимают, слюни распустив. Конечно Сигурд! Шаг вперед, храбрейший! Ужели ты, кто первый на пиру, в беседе, в беготне за юбками нелегкой, уступишь волку? Сигурд — наш герой!
Старый Сыч вперил в меня радостный взгляд, я ответил ему вымученной улыбкой. Вокруг повисла тишина, я как‑то не сразу понял, что все присутствующие уставились на мою скромную персону, пока тяжелая ладонь Одина не опустилась на мое плечо.
— Иди, Сигурд. Это твой план и твоя затея. Будь смел и спокоен, мы отомстим за тебя.
Я беспомощно огляделся. Локи, сделав свое черное дело, лепил снежки, прочие боги отводили взгляды. Наташи не было видно, и лишь бедная Фрейя мне что‑то шептала побелевшими губами. Сыч величаво подошел ко мне, с лютой злобой посмотрел в глаза и едва слышно процедил сквозь зубы:
— Вот мы и встретились, калека…
— Я не калека.
Вместо ответа он гнусно ухмыльнулся и распахнул пасть. Зубы оборотня напоминали стальной капкан, зловонное дыхание красной глотки отравляло воздух, на губах пузырилась пена, а хвост мотался из стороны в сторону, словно не в силах сдержать радостного возбуждения. Сыч буквально светился от предвкушения моей крови. Я медленно положил руку. Страшные зубы так же медленно сомкнулись, слегка сжав запястье, моя ладонь целиком находилась в пасти бешеного зверя. К нам приблизился Один с розовой лентой в руках.
Пока он примеривался, с чего начать, в рядах волков началось шевеление и вперед протиснулась моя жена. Увидев, в каком я положении, Наташа округлила желтые глаза и так распахнула ротик, что длинный язык свесился через зубы. Я ободряюще улыбнулся ей, виновато пожимая плечами. Верховный бог завязал первый узел, острые клыки нервно вздрогнули, едва не поцарапав мне кожу. В зрачках старого Сыча зажглись недобрые огоньки, и я сразу понял, что это означает. Последующие действия мало зависели от меня лично, какая‑то часть мозга, просканировав все возможные варианты, приняла единственно верное решение. Мои пальцы сами собой пришли в движение, крепко сжав в кулаке язык оборотня! Сыч подал назад: видимо, ему было очень больно, а я, наоборот, потянул его к себе, предельно увеличивая силу хватки. Бедный волк выпучил глаза от боли, не смея даже скулить. Он поджал хвост и смотрел на меня самым умоляющим взглядом, но я ему не верил. Враг есть враг, мне было абсолютно ясно, что он сделает, если я хотя бы ослаблю захват. Это был очередной молчаливый поединок, как раньше в монастырской тюрьме или Наташиной квартире. Мой противник и завистник, маньяк и убийца, преследующий мою жену, волк‑оборотень с явными признаками прогрессирующего психоза, напрягал все силы, чтобы вырваться. Я — недавний популярный поэт и философ, Серый Волхв и страшный муж ведьмы, скандинавский воин и могущественный ворлок — едва не кричал от напряжения, чувствуя, как пульсирующая кровь ломает виски и взор подергивается красноватой дымкой. Нашу застывшую пару внимательно исследовал Фенрир, не спуская с нас ни на секунду холодного пристального взгляда. Коварно похихикивали боги. Возможно, в иное время при взгляде со стороны я тоже счел бы забавной такую скульптурную группу. Бледный человек в съехавшем на нос рогатом шлеме сунул правую руку в пасть матерого волка. Хищник так перемотан розовой ленточкой, что напоминает новорожденного младенца, и только вытаращенные глаза да яростный пар из ноздрей свидетельствуют о том, что все происходит всерьез. Комедия в любую минуту грозит обернуться трагедией.
— Ну что ж, великий волк, ты видишь сам — твой зверь не в силах разорвать простой предмет из обихода девушки обычной. Он проиграл! Наш храбрый ворлок все так же честно рукой рискует на глазах у всех. Но видно, что и вправду нет причины тебе бояться ленточных проказ. У волка твоего и шерсть цела, и блеск в глазах здоровый, и азарт, и мускулы бугрятся валунами, но пораженье очевидно всем…
— Ты прав, Один, — нехотя признал Фенрир. — Похоже, среди смертных и бессмертных только я еще не попытал счастья. Хотя… мне по‑прежнему непонятно, как эта тоненькая ленточка смеет противиться усилиям самих богов?!
— А ты проверь! Испытай сам! Докажи свою силу, Фенрир! — наперебой загомонили боги.
— Ленту! — потребовал исполин. Ему больше некуда было отступать. Один и Тор в четыре руки принялись распутывать несчастного Сыча. Обеспокоенная Фрейя бросилась ко мне:
— Сигурд, у тебя все в порядке?
— Не переживай, подружка… Все замечательно, — тихо выдохнул я, осторожно освобождая руку. Оборотень так и не закрыл пасть, вывалив набок распухший и посиневший язык. Значит, вот как я его сжимал… Сыч ушел на качающихся лапах, повесив голову и прижав уши. Это была победа. Моя первая, собственная победа над настоящим врагом. Сзади, в еще мокрую от слюны ладонь, мягко ткнулся холодный волчий нос. Моя супруга, едва не взвизгивая от счастья, встала рядом. Все… хочу домой.

* * *

Дальнейший сценарий вы наверняка знаете. Фенрир купился на наше экзотическое шоу и сам предложил связать себя волшебной лентой.
— Но пусть кто‑нибудь так же положит свою руку мне в пасть, как это сделал Сигурд.
Боги поняли, что рано обрадовались. Произошла некоторая заминка, затея грозила сорваться вообще.
— Так… а это… вот пусть ворлок и кладет! — додумался рыжебородый Тор.
— Правильно, — поддакнули еще двое. — Он ведь уже пробовал, ему привычно.
— Еще чего? — праведно возмутился я. — Может, мне и голову туда засунуть? Нет уж, товарищи боги, ничего не выйдет!
— Что?! — яростно взревел Тор, хватаясь за боевой молот. — Так ты, смертный, смеешь противиться приказу аса?
— Он прав. — Фенрир погасил скандал прежде, чем я успел ответить. — Позволяя вам связать меня лентой (которую якобы никто не в состоянии разорвать), я остаюсь заложником вашего слова. Но пусть рядом встанет честный бог, и его рука, зажатая меж моих клыков, будет заложницей того, что меня развяжут. Рука человека меня не интересует.
— Мы что, вруны какие? Стыдно не верить богам! Обижаешь, Фенрир… — Небожители перешли на неуверенный тон, локтями подталкивая друг друга. Пользуясь тем, что все заняты, я тихонечко отошел назад, за хвост гигантского волка. Мгновение спустя ко мне присоединилась Наташа. Я обнял ее за шею, уткнув лицо в теплый серый мех. Из глаз волчицы покатились крупные слезы.
— Сережка… милый мой… Я так за тебя волновалась.
— Не надо, любимая. Успокойся, пожалуйста.
— Он… он мог откусить тебе руку. Я же видела его глаза, он… он хотел это сделать!
— Не надо, тише… Дорогая, я ведь все‑таки не просто рядовой поэт, а — муж ведьмы! Этот маньяк не мог причинить мне ни малейшего вреда. Я ухватил его за язык, потянул и стиснул изо всех сил. От боли и страха его едва кондрашка не хватила. Твой Сыч не смел даже подумать о том, чтобы сжать зубы. Вон, посмотри, он лижет снег. Держу пари, язык у бедолаги так распух, что в пасть не помещается.
— Ты — умница! Я тебя очень‑очень люблю.
— Я тебя тоже. Давай убежим?!
— Куда?
— Домой.
— Как, глупый?
— Очень просто, — улыбнулся я. — На самом деле мне достаточно поцеловать тебя — и мы дома. В Петербурге или у тебя в Городе, не уточнял… Но так мы можем уйти отсюда, мне Один посоветовал.
— Ты… ты меня поцелуешь?! Такую?! — не поверила она.
— Да! — храбро решил я и, ухватив супругу за пушистые уши, крепко чмокнул в холодный нос. Ничего не произошло. Наташа лизнула меня в ответ. Я зажмурился и расцеловал всю морду волчицы — бесполезно! Она ни в какую не желала превращаться в человека. — Ничего не понимаю… Один сам мне сказал, что, если я успею тебя поцеловать… Боже! до восхода солнца! Я должен был успеть поцеловать тебя до рассвета. Надо же быть таким идиотом!
— Не огорчайся. — Она вздохнула еще раз, утешительно лизнув меня в ухо.
— Но ведь я, мы… У меня был шанс! Я же прекрасно мог поцеловать тебя тысячу раз, пока мы убегали от великанов. Господи, какой же я дурак! Подожди меня здесь, я сейчас сбегаю, уточню у верховного, можно ли что‑нибудь сделать?
Наташа снова вздохнула, одарив меня самым ласковым взглядом янтарных волчьих глаз. Потом тронула лапой за плечо и тихо попросила:
— Возвращайся побыстрее…
Я бегом бросился на поиски Одина, Меж тем древние боги, кажется, все‑таки пришли к определенному решению. Вперед выдвинулся Тюр, самый молодой и честный. Он молча сунул свой кулак в пасть Фенрира. Бог рисковал… Я не мог подойти к нему со своими советами, да он и не смог бы ими воспользоваться. Волк был слишком велик. Рука молодого Тюра меж ужасных клыков была как зубочистка. О том, чтобы схватить Фенрира за язык, не было и речи, такой язык можно было использовать как надувной матрас. Тор и Хеймдалль мгновенно опутали чудодейственной лентой исполинского врага. Все замерли. Фенрир пожал плечами. Потом напряг все мускулы, дернулся раз, другой… он все понял. Волчья стая, как по команде, развернулась и бросилась обратно в лес. Синие глаза Фенрира яростно сверкнули в сторону Одина, тот опустил голову. В наступившей тишине как‑то по‑особенному гадко прозвучал липкий смех Локи:
— Вот ты и попался, грязный пес!
Мне показалось, что взгляд волка на мгновение стал обреченно‑недоуменным, а потом он резко сжал челюсти. Тюр, слабо вскрикнув, упал в снег, его рука была словно отрезана почти по локоть. Кровь хлестала во все стороны. Фрейя бросилась к нему, на ходу срывая головной платок, кто‑то еще, кажется, Видар и Хеймдалль пошли за ней. Они понесли на руках потерявшего сознание бога, чью изувеченную руку закрывал теперь быстро намокающий платок дочери Одина. Я отвернулся.
— Вот и все, — тихо сказал хозяин Асгарда, — мы уплатили честно за наш обман… Горячей кровью была искуплена вина и жертвой добровольной снят позор бесстыдной лжи. Пусть будет, как свершилось! Мы все уходим…
Они действительно развернулись и гуськом двинулись куда‑то вдоль холма. Исполинский волк так и остался лежать на снегу, связанный розовой ленточкой. Он прикрыл глаза, и только по красноватому пару, вылетающему из его ноздрей, было ясно, в какой он сейчас ярости. Я не пошел за богами. Я тупо стоял и ждал, пока они исчезнут за поворотом. Мне было стыдно. Неслышными шагами подошла Наташа. Она молча потерлась мордой о мою руку, ей не надо ничего объяснять, все ясно без слов. Я сел на снег, стараясь выбросить из головы все мысли.
— Любимый, ты ни в чем не виноват. Это было предопределено…
— Я понимаю.
— Тогда посмотри на меня. Ты меня любишь?
— Да…
— Ты спросил его?
— Одина? Нет, не смог… Все произошло так быстро. Прости… видимо, мы еще надолго здесь задержимся.
Она зарычала. Я даже не сразу отреагировал, думал — она на меня, а когда поднял глаза, все стало ясно: из‑за поворота показалась персиковая кошка с восседающей на ней Фрейей.
— Сигурд! Наташа! — еще издали закричала она. — Мне нужно поговорить с вами.
— Почему она всегда крутится рядом с тобой? — сквозь зубы процедила моя супруга.
— Стечение обстоятельств, — попытался объяснить я, но в это время всадница спрыгнула с кошки и затараторила, как пулемет:
— Отец сказал, что он благодарен тебе за все. Он видел, как ты ушел к жене, и знает, что у тебя не было времени расколдовать ее до восхода солнца. Не отчаивайтесь. У вас есть еще целый час. Это прощальный дар бога Одина. Мы уже больше не увидимся с тобой, ворлок Сигурд… Норны сплели свою пряжу, и я не властна изменить судьбу. У тебя замечательная жена. Вам еще предстоит пережить множество бед и приключений, но вы будете счастливы. Я… я люблю вас обоих! Вы обязательно будете счастливы! Пожалуйста, не забывайте обо мне…
Фрейя порывисто бросилась вперед, обняла за шею Наташу, робко поцеловала в щеку меня и, едва сдерживая слезы, прыгнула на спину Фионе. Когда они растаяли в снежной дали, моя супруга задумчиво произнесла:
— Если у нас когда‑нибудь родится девочка, я знаю, в честь кого ее назвать.
— Да, это красивое имя, — подтвердил я, гладя ее по спине. — Давай не будем тратить время и воспользуемся последним даром Одина. Может быть, теперь подействует?
Я поцеловал серую волчицу, и… мне ответили теплые человеческие губы. Мы обнялись, так крепко прижавшись друг к другу, словно боялись, что кто‑то из нас пропадет. Слова не были нужны, мы снова нашли друг друга. Словно не было суровой зимы, чужого мира, свирепых врагов и всего того, что разделяло нас с домом. Весь смысл жизни заключался только в том, чтобы смотреть в ее глаза, чувствовать на щеке ее дыхание, касаться ее губ… Вопросом нашего возвращения озаботились другие.

* * *

— Ну че, Ромео Йотунхеймского уезда, домой еще не собираешься?
— Фармасон, изыди, расфратник! Пусть себе целу… целу… апчхи! целуются
на здоровье…
— Ба, чахоточный наш заговорил! Циля, тебе ведь хозяин запретил нос на улицу высовывать — у тебя насморк. Закаляться надо было, ханурик!
— Не юротствуй, мне уже совсем хорошо, почти…
— Спрячь кудряшки в карман! О тебе же забочусь, коматозное ты созданье… Если нашего Лександрыча вовремя не остановить, так он с этой волчицей до вечера на морозе целоваться станет. Домой пора, я тебя лечить буду.
— Сережка, что‑то не так? — чуть отодвинулась Наташа.
— А? Нет… все в порядке, любимая. Я отвлекся, извини.
— Это твои ребята? — догадалась она, поправляя длинное серое платье, отороченное мехом.
— Именно, — кивнул я. — Понимаешь, они сидят у меня в карманах, там тепло. Анцифер совсем расклеился, видно, подхватил какой‑то редкий вирус гриппа, действующий даже на ангелов. Может быть, все‑таки настало время вернуться?
— Хорошо бы, но я не знаю как.
— Подожди, подожди… Ты — ведьма! Как это «не знаешь»?
— Слушай, заяц, когда я тебя чуть не съела… Ну, прости, прости, прости, пожалуйста! Это Сыч направил на меня заклинание, временно парализующее память. Ты умница, что сумел удрать. В общем, когда я все поняла, было уже поздно, мне тоже пришлось бежать.
— А тебе‑то почему? Ты что, не можешь разобраться с навязчивым поклонником?
— Не могу, — потупилась она. — Не хотела тебе говорить… Он сумел украсть одну жизненно важную для меня вещь — бабушкин подарок. Помнишь, тот странный крест на тяжелой цепочке.
— Помню. Ну и что? Ты говорила, будто дара в нем уже нет, а как ювелирное украшение можно выбрать вещицу и помодней.
— Нет. Цепь несла в себе всю колдовскую силу моей бабки; когда я приняла ее, то часть меня тоже перешла в этот амулет. Теперь в нем моя энергетика, мои флюиды, мое биополе. Используя его в заклинаниях, Сыч имеет возможность влиять на меня. Пусть ненадолго, но если такой случай повторится, ты можешь и не успеть. Я не хочу больше рисковать…
— Ты не хочешь вернуться в Питер?
— Хочу, но он найдет нас.
— Тогда в твой Город?
— Там он найдет нас еще быстрее. Сережка, милый, пока цепочка с крестом у него, мы в большой опасности. Он всегда будет знать, где я. Мы можем только прятаться.
— Это не выход. Думаю, нам все‑таки стоит вернуться и поговорить об этих проблемах с сэром Мэлори.
— Ты с ним знаком?! — поразилась Наташа. — Но все знают, что он очень могущественный маг и настолько занятой, что никого не принимает. Аудиенции к нему ждут годами.
— Неужели? Хм… я попал без проволочек. Думаю, он будет рад с тобой познакомиться. Ну так что, поехали?
— Но как?
— Сейчас узнаем. Эй, парни, — я аккуратно сунул пальцы в карманы, — вылезайте, мне нужна ваша помощь.
— Не вылезу, я пригрелся! — ворчливо раздалось из левого.
— Висьма сошалею, но грипп есть грипп… Лучше я посишу тут, а то еще зарасу ково‑нибуть ненароком, — тоном умирающего лебедя донеслось справа.
— А ну бросьте комедию ломать! — прикрикнул я. — Выходите, поговорим серьезно. Мы с женой намерены вернуться.
— Ясненько… Циля, ты глянь, он рассматривает нас как живой билет на обратную дорогу.
— Минуточку, Фармазон… Я никого не хотел обидеть!
— Сергей Александрович, мне ужасно неудопно, но увы…
— Циля, не извиняйся! Не извиняйся, ты во всем прав. Раз уж этот небритый ворлок с литинститутским образованием упорно не желает понимать очевидного, я сам ему скажу. Прямо в лицо, честно и бескомпромиссно! Всю правду‑матку изрежу! Что на сердце — то и на языке! Нечего тут… пусть знает, что я о нем думаю… Вот так! Я же кремень, сказал — сделал! Ну, Циля, давай…
— А‑а‑апчхи! Чево давай? — недопонял Анцифер.
— Ну, говори, — пожал плечами черт, — я вот выполнил свой гражданский долг, теперь давай ты объясни ему, что почем!
— Сереженька, — вновь потянулся за носовым платком простуженный ангел. — Мы веть вас предупрештали, что не можем двашды вхотить в одно и то ше измерение. Вы уш простите великодушно, а‑апчхи, но в тот Город или в Питербурк мы уже не попадем…
— Наташа! Они говорят, что не могут нас вернуть. Им не дано дважды входить в одну и ту же реку.
— Значит, у нас определенные сложности с возвращением, — подытожила она.
— Видимо, так, любимая. — Я обнял ее за плечи, стараясь выглядеть сильным и уверенным. — Ничего, мы обязательно что‑нибудь придумаем. Вот, например…
Договорить мне не удалось, со всех сторон послышался заунывный волчий вой, и за считанные минуты мы оказались окруженными стаей. Анцифер и Фармазон разом юркнули в свои карманы. Волки мгновенно взяли нас в кольцо, замерев буквально в двух шагах. Их глаза горели жаждой крови, мышцы перекатывались под шерстью, а прорывавшееся сквозь зубы рычание сливалось в одно нешуточное предупреждение. Мы не шевелились, прекрасно понимая, что при первом же движении нас разорвут на куски. Потом вперед величаво вышел старый Сыч. Язык у мерзавца почти отошел, но говорил он обрывисто, короткими фразами, словно это еще причиняло ему боль.
— Не двигайтесь! Все кончено… Стая моя. Теперь я — вожак, — провякал он, осторожно скосив глаза на неподвижно лежащего Фенрира, по‑прежнему опутанного волшебной лентой, но, похоже, его совсем не волновала такая «смена вождя».
— Вам не помогут. Ты проиграл. И не вздумайте! — рявкнул оборотень, когда
мы только открыли рот для достойного ответа. — Слушать молча! Волки бросятся при первом же вашем слове. Она — ведьма. Ты — колдун. Я не хочу рисковать.
Мы переглянулись и кивнули.
— Она будет моей. Ты умрешь. Она забудет тебя. Я сделаю ее Королевой Теней. Ты мешал мне. Я хочу…
Небо над нашими головами несколько потемнело. На сияющий снег упала сиреневая тень, и в воздухе закружился иней. Я поднял взгляд и ахнул… В десяти метрах над нами плавно потягивался гибким чешуйчатым телом разноцветный китайский дракон!
— Боцю? — невольно вырвалось у меня.
Волки оскалили зубы, но даже не двинулись с места, потому что дракон мгновенно повернул улыбчивую морду в мою сторону:
— Ба, да ведь эта же моя образованный знакомый! Здравствуйте, уважаемый Сам Ты Пень! Мы, видимо, разминулись, а я так ждала сочинений вашего нового гения Хань Хунмуня… Они, случайно, не при вас?
— Увы, мой дорогой Боцю, — уже более уверенно ответил я. Судя по всему, дракон не раскусил обмана, а волки не рисковали нападать, видя в небе такого грозного противника. — Я был вынужден срочно уехать, судейские дела, знаете ли… Достопочтимый Гао Мунь попросил присутствовать в качестве независимого эксперта в споре некой группы богов вон с тем гигантом. Как вы знаете, самые неподкупные судьи — в Китае. Мы пользуемся спросом…
— Да, да… Вы, как всегда, очень правы. У нас в Китае вообще все самое лучшее!
— Истинно. Особенно дешевые тапочки провинции Сяоланьшу и настоящие джинсы «Левис» из уезда Тянь По. А вас что сюда привело?
— Ах, драгоценный Сам Ты Пень… — Боцю мягко опустился на снег, волки сыпанули в стороны, освобождая место для посадки, и только Сыч, вздыбив шерсть, все еще пытался как‑то порыкивать на нашу беседу. Остальные взвесили соотношение сил, сравнили возможности, прикинули потери, обсудили все плюсы‑минусы и, поджав хвосты, удалились поближе к лесу. — Я не выполнила приказа. Принцесса Наташа исчезла. Конечно, это злой волшебник ее украл… Я был в большой неутешной печали. Потом пришел добрый старец и сказал мне, где ее искать. Я преодолел измерения, нашел этот мир, но здесь
так холодно… Вам, случайно, не встречалась украденная принцесса?
— Если речь идет о Наташе, то — вот она! — торжественно провозгласил я.
— Вы уверены? — сощурился дракон.
— Великий Будда, так вы что, в глаза не видели, кого охраняли?!
— Нета… — вздохнул он. — Наше дело маленькое — сторонка‑сторонка, и все. Принцесса сидела в доме, мне ее не показали. Но добрый старец дал ее портрет. Сейчас сравню…
Боцю отогнул широкие чешуйки на груди, осторожно достал оттуда цветную фотографию и, зажав ее в огромных когтях, начал неторопливо сличать изображение с лицом Наташи.
— Не волнуйся, любимая… — шепотом поддержал я. — Думаю, что «добрый старец» — это сэр Мэлори, только он мог раздобыть твое фото и послать нам на помощь полицейского дракона. Сейчас он окончательно прогонит волков, а потом вернет нас домой. Поздоровайся с ним…
— Боцю, это я, Наташа.
— Тосьно, тосьно, вы — принцесса! — радостно заулыбался дракон, открывая ошеломляющий ряд зубов от уха до уха. — Как я счастлив, что вас нашли! Мне велено привести вас назад.
— Эй, уважаемый, а меня не подбросите по пути?
— О, Сам Ты Пень, ну конечно же! Какие разговоры между друзьями. Я буду счастлив сделать для вас услуги.
Вот тут старый Сыч не выдержал. Он бросился вперед и обрушился на доверчивого дракона:
— Дурак! Балда! Китаеза! Это же я, я тебя нанял. Это мне ты должен… подчиняться! Она — моя принцесса! Дай ее мне! А его убей! Живо!!!
— Волки разговаривают?! — пораженно выдал Боцю. — Чего он от меня так упорно хочет?
— Он уверяет, что является твоим работодателем, — пояснил я.
— Врет?
— Естественно! Разве тебя нанимал на работу волк?
— Нета… Был человек, но не волк. Зверям я не служу.
— Да человек я, человек! — взревел обиженный оборотень. — Я вот… сейчас… Я вам…
— Он не сможет… — прошептала мне на ухо жена. — Без помощи Фенрира он вообще никогда не вылезет из шкуры. Раньше это было возможно хотя бы по ночам, а теперь раз волчий бог в плену, то и другие обязаны нести крест. Сычу не превратиться в человека…
А тем временем оборотень просто из себя выходил от бессилья. Он подпрыгивал, переворачивался в воздухе, катался по земле, грыз снег, кусал себя за хвост, но не мог сменить облик. Дракон понаблюдал за его выкрутасами и выпустил из ноздрей струйку пламени. Сыч взвыл и пустился наутек. Вслед за ним медленно убрались те немногие волки, что еще наблюдали за развитием событий. Фенрир так и не повернул головы.
— Я наказала самозванца! — гордо выпятил грудь довольный китайский агрессор. — Друзья моя, не окажете ли мне великая честь, позволив доставить вас к порогу дома?
— Никогда не летала на драконах, — улыбнулась Наташа. — А на таких любезных — тем более! Ты просто милашка, хвостатенький.
Боцю разомлел от счастья. Я в последний раз оглядел снежную равнину, вековой лес, связанного хищника, весь этот великий и чарующий мир северных легенд…
— Ладно, поехали! До Города далеко?
— Меньше часа, добрый Сам Ты Пень.
— Вот что, Боцю, — сдержанно возмутился я. — Или ты прекращаешь свои однообразные оскорбления, или…

* * *

Мы летели по коридору времени… По крайней мере, мне показалось, что этот небесный тоннель называется именно так. Мы сидели в небольшой ажурной беседке, укрепленной на хребте нашего крылатого друга. Откуда он ее раздобыл — я не знаю. Видимо, китайские драконы обладают собственной, весьма оригинальной магией. Боцю просто хлопнул узорчатыми крыльями, и — опля! На его спине появилось изящное архитектурное сооружение из дорогих пород дерева и красного шелка с нарисованными танцующими журавлями. Жесткая чешуя дракона была покрыта мягкими коврами, на которые я и уложил мою усталую жену. Наташа уснула почти сразу, еще до того, как мы поднялись в воздух. Я лишь уселся поудобнее перед маленьким оконцем, приобнял сладко посапывающую супругу и жестом попросил дракона поменьше болтать. Боцю понимающе кивнул и с чисто восточным тактом за все время пути даже не повернул головы в нашу сторону. Сам полет как таковой был очень коротким. Мы легко воспарили к солнцу, но едва окунулись в ближайшее облако, как все вокруг изменилось. Дракон словно перестал двигаться, он даже крыльями не взмахивал, а словно парил в непонятном воздушном течении. Нас окружала густая фиолетовая темнота, иногда прерываемая каскадом разноцветных искорок. Порой они, словно кусочки мозаики, слагались в недолговечные картины. Неизвестные города, фантастические животные, сказочные растения, а иногда и просто необъяснимые комбинации цвета замирали на несколько мгновений и рассыпались на глазах. Тьма то густела, то светлела, то меняла общий тон с фиолетового на синий, с черного на изумрудный, с пурпурного на прозрачный ультрамарин. Видимо, это и были параллельные миры. Мы словно прошивали насквозь богато иллюстрированную книгу, где каждая страница была чьей‑то Вселенной. Когда я почувствовал, что волны усталости накатывают и на меня, то просто зажмурился и, привалившись к стенке беседки, попытался уснуть. Увы, ничего не вышло. В голову лезли самые разные мысли. Во‑первых, насчет Наташи… Сейчас я сумел ее вернуть, но что нас ждет впереди? Если этому маньяку удастся вырваться за нами, то он пойдет по следу до конца. Наташа сказала, что у него бабушкин талисман, который необходимо вернуть. Хорошо бы, но как? Где живет старый Сыч? Где он может прятать проклятую цепь с крестом? Что нам делать, если мы вообще ее не найдем? А если и найдем, то все равно что делать? Как видите, сплошные вопросы… Потом еще мне было жаль маленькую Фрейю. Она оказалась настоящим другом, изо всех сил стремилась помочь, и если такая богиня должна умереть лишь оттого, что на земле о ней забыли, то это несправедливо! Может быть, соорудить какой‑нибудь пантеон? Ну, в конце концов, заплатить кому сколько надо, с гарантией, чтобы в ее честь служились молебны, приносились жертвы и всегда горел огонь на золотых треножниках. Я не хочу, чтобы память о ней исчезла навсегда. Еще одна головная боль — это, конечно, наш волк‑оборотень. Наташу он не получит — коротко и ясно! Какими средствами я намерен этого добиваться? Да любыми! Начиная от интеллигентного «выйдем — поговорим»… и заканчивая старомодной дуэлью на кремневых пистолетах Лепажа. Я некровожаден по природе, но я люблю свою жену. Если у меня и дальше будут пытаться ее отнять, я могу несколько озвереть… Теперь о стихах. Неужели вы и в самом деле поверили, что в иных мирах существует магия рифмованного слова? Как специалист в этой области, беру на себя смелость заявить: все это чушь! Невероятно удачное стечение обстоятельств — не более! Давайте рассуждать логически… Даже если предположить, что определенный набор слов, выстроенный по строгой схеме ямба или хорея с четко выраженной буквенной или ассонансной рифмой, способен как‑то затрагивать тонкие позиции материи, таким образом вербально, а не структурно влияя… уф! Постараюсь попроще. Короче, если это и работало бы, то лишь в случае ясно поставленной задачи. То есть любое рабочее заклинание должно быть выражено простыми человеческими словами. В нем обязательно превалирует смысл, а не образность. Например, если хочешь уйти, то так и говори, а не читай романтизированную версию типа «Отпусти меня с ладони, как дыхание свечи…». Те стихи, что написал я, при чтении не могли дать никакого однозначного результата, поскольку не имели одной четко выраженной формулировки. Наоборот, в них было сразу несколько зачастую противоположных мыслей, включая иллюзии, подтекст и философские откровения за строкой… Появление Черной Хельги? Абсолютная случайность, как и ее исчезновение. На мой взгляд, в этом стихотворении вообще ни слова нет о смерти. Так с чего бы ей вылезти? Неувязочка… Тот же элемент шального попадания, несомненно, имел место в случае с землетрясением в Городе, когда меня хотели съесть, а вместо этого едва не изуродовали весь квартал сэра Мэлори. Там же и намека нет на какие‑либо катаклизмы. Все тексты только о любви, о сложных взаимоотношениях мужчины и женщины, о переплетении их судеб, трагедии бытия и горькой правды жизни. Ну а уж то, как старый Сыч увел от нас погоню в средневековой Испании, вообще шито белыми нитками. Волк прятался в траве, выслеживая наши передвижения. Услышав стук копыт, увидев грозных всадников, идущих на него развернутым строем, бедный зверь потерял голову от страха. Нет, я не спорю, он наверняка крался за нами, лелея планы кровавой мести. Но то, что солдаты инквизиции спугнули его случайно, а вовсе не из‑за моего так называемого «заклинания», — факт неоспоримый! Так же как и то, что волк увел от нас погоню. Так сложились обстоятельства, списать все это на рифмованную магию было бы очень удобно, но… увы, не совсем научно. Хотя, конечно, самое невероятное совпадение — появление русских кораблей под стенами испанского монастыря. Вынужден признать, что стихотворение действительно было подходящим. Ивановы братья вроде бы все объяснили, но маленький червячок сомнений нудно тревожил‑таки изнутри. Уж очень гладко все получилось. Стих — результат. Правда, слишком растянуто по времени, все прочие срабатывали сразу же, но это детали…
От постоянного мелькания цветных картинок за окном, свежего воздуха, тишины и едва заметного покачивания мои глаза наконец закрылись. Я мягко опустился в густую сладковато‑дурманящую вату сна. На этот раз меня никто не беспокоил.
Мы спали невероятно долго или неправдоподобно коротко. Путешествие по коридору времени лишает вас ощущения времени напрочь. Кажется, Боцю говорил, что нам нужно лететь меньше часа.
Я проснулся от теплого ветра и слепящего солнца, совершенно выспавшимся и отдохнувшим. Дракон заходил на посадку, кружа над крышей Наташиного дома, словно опавший лист.
— Милы‑ый… — томно потянулась моя супруга, не спеша открывать глаза. — Мы уже приехали?
— Да, солнышко. Посмотри вниз, там уже разбегаются соседи, освобождая нам место для посадки.
Какая‑то полная тетка развесила белье там, где Боцю облюбовал посадочное поле, и теперь, вереща от перепуга, лихорадочно сматывала веревки вместе с наволочками, майками и трусиками. Остальные с любопытством наблюдали за нами, отойдя немного в сторону. Особенного ажиотажа прибытие китайского дракона не вызвало. Видимо, сэр Мэлори был прав — Боцю здесь многие знали. Мы скатились вниз по его крылу и поблагодарили за услугу.
— Я в неоплатном долгу перед вами, мой бесценный друг. Очень сожалею, что так и не смог насладиться вместе с вами волшебными строками Хань Хунмуня… Смею ли я выразить робкую надежду, что вы когда‑нибудь простите меня и дадите возможность посидеть где‑нибудь в яшмовом дворце за чашечкой циньского чая, наслаждаясь стихами великих поэтов эпохи Мин?
— Моя великодушный друг, — аж прослезился дракон, — ваши ученые слова проливают сладостная бальзама на мою огрубевшая в путешествиях душа. Дорогой Сам Ты Пень, примите и моя искренние уверения в вечной дружбе. Ваше сердце подобно благородному нефриту, речь — слиткам чистого серебра, а учтивость под стать бессмертным приказам Седьмого Западного Дома. Я навсегда останусь ваша покорная слуга.
Мы церемонно раскланялись. Вид грозного викинга и цветастого дракона, отвешивающих друг другу глубокие китайские поклоны, здорово развеселил Наташу. Впрочем, она умело скрыла истинную причину своего веселья, повернувшись к Боцю с широкой улыбкой и запечатлев самый благодарный поцелуй на его растроганной морде. Кое‑кто завистливо присвистнул, кто‑то зааплодировал, кто‑то рискнул плюнуть и отвернуться… Или наоборот, сначала отвернуться, а уж потом плюнуть. Рисковать, открыто хихикая над целующимися драконом и ведьмой, не отважился никто.
Наконец‑то мы вновь вошли в дом, уже ставший мне почти родным. Я с наслаждением снял с взмокшей головы тяжелый рогатый шлем, скинул в угол прихожей все вооружение и крепко‑накрепко прижал к себе вновь обретенную жену. Она уткнулась носом мне в грудь, а по ее щекам текли крупные слезы. Я ничего не говорил, все было понятно без слов. Мы снова вместе… Милая моя, родная, единственная… как же я тебя люблю! Она подняла мокрые ресницы, и живительное тепло ее бездонных глаз мгновенно озарило всю комнату. Потом был долгий поцелуй…

* * *

Я проснулся поздним утром, когда солнце уже давно встало и узким клинком раздвигало щель между занавеской. Наташи рядом не было, но через минуту она уже входила в комнату с дымящейся чашкой кофе. Я блаженно потянулся под одеялом, раскинув в стороны руки. Наташа мельком взглянула на меня и… с визгом отпрянула к стене, едва не расплескав кофе. На ее лице отразился уже знакомый мне неуправляемый гнев.
— Кто ты такой?!
Видимо, у меня отвисла челюсть… Мгновением позже Наташа буквально сползла на пол, хохоча как сумасшедшая. Чашка все‑таки опрокинулась… Едва дыша от смеха, на четвереньках, путаясь в длинных полах халата, доковыляла она до кровати и уселась, склонив голову мне на плечо.
— Еще одна такая шутка, и я у тебя седым стану. Вместо ответа она залилась снова. Добрых пять минут мы хохотали вместе.
— Любимый, ты действительно испугался!
— Да, и не стыжусь в этом признаться. В прошлый раз ты от души постаралась сделать меня заикой.
— Больше никто никогда не сможет навести на меня заклинание. Ни во сне, ни в бою, ни в повседневной жизни — я защитила себя. Сыч не посмеет сюда заявиться.
— Не хочу даже слышать о нем. При звуках этого имени во мне просыпаются нездоровые инстинкты. Я обязательно с ним что‑нибудь сделаю.
— Сережка, как же я тебя люблю, — счастливо вздохнула она. — Ты ведь никому еще не бил из‑за меня в морду?
— Обычно мне хватало одного грозного взгляда, — серьезно подтвердил я. — Надо бы навестить сэра Мэлори, он просил позвонить сразу же, как вернусь.
— Но мы вернулись вчера!
— Кокетка! Вчера весь день и всю ночь мы были очень заняты. Что у нас на завтрак?
— Все, что ты захочешь, счастье мое, — чарующе мурлыкнула Наташа, потянувшись ко мне. В результате звонок к «доброму старцу» отодвинулся еще на пару часов. Потом еще душ, яичница с ветчиной и грибами, морковный салат, горячий кофе с оладьями для меня и томатный сок для нее и разговоры, разговоры, разговоры…
В конце концов мне удалось добраться до телефона.
— Бром карбонациус, трюфель блям? — спросила трубка.
— Добрый вечер, сэр Мэлори. Это вас Сергей беспокоит.
— Муж ведьмы?
— Да, да, тот самый, — облегченно выдохнул я. Наташа стояла рядом, прижавшись к моему плечу так, чтобы слышать наш разговор. — Вы просили позвонить, если я сумею вернуться.
— Не «если», а «когда»! Я ни на минуту не сомневался, что вы вернетесь с победой. Я верил в вас, мальчик мой… Шебултых ля рум — фиц больгаузен!
— Чего? — округлила глаза Наташа.
— Фиц больгаузен! — наставительно повторила трубка.
— Тс‑с‑с! — Я прикрыл мембрану ладонью. — У него периодически бывают кратковременные приступы сумасшествия. Несет всякую чушь, не имеющую ровно никакого смысла. Обычно это проходит уже на следующей фразе.
— Сергей Александрович, где вы? Алло!
— Я здесь, отвлекся на минуту… Извините.
— Ничего страшного. А ваша жена с вами?
— Да. Мы вырвались вместе и впредь не намерены расставаться.
— Замечательно! Чудесно! Превосходно! Итак, молодые люди, я могу пригласить вас на ужин в свою холостяцкую квартирку?
— С большим удовольствием, сэр Мэлори. — Я утвердительно перемигнулся с супругой. — Во сколько нам удобнее подойти?
— Граньзянтань мус… мус… мус? Ленотеньдрю?
— А… плохо слышно, треск в трубке, — схитрил я.
— Я говорю: в любое время, как взбредет! — пояснил уважаемый рыцарь. Мы попрощались, и Наташа, чмокнув меня в щеку, отправилась в ванную наводить марафет. Пожалуй, мне бы тоже не мешало одеться поприличнее для делового визита.
Наташа как‑то говорила: если мне что‑либо понадобится, надо только открыть шкаф. Любая нужная одежда будет там. А если на мой привередливый вкус ничего не окажется, то надо попросить. В смысле — приказать шкафу! Построже… В результате нужная вещь непременно появится. Шаркая по полу шлепанцами, я неторопливо прошел в свой рабочий кабинет, обставленный со всевозможным удобством, и распахнул дверцы платяного шкафа. Хм… Костюмы, висевшие там, может быть, и подходили для путешествия по мирам, но вряд ли соответствовали цели нашего сегодняшнего мероприятия. Во‑первых, здесь находился мой недавний наряд викинга, выстиранный и выглаженный, даже начищенный шлем сверкал рогами в углу. Вторым оказался классический костюм сказочного волшебника: длинный широкополый балахон из темно‑синей ткани, такой же островерхий колпак, седой парик и борода на резиночке. Одежда была разукрашена нашитыми парчовыми звездами и непонятными словами на иврите. Еще — безумно красивый костюмчик испанского гранда XVI века с настоящими бриллиантами. Рядышком на вешалке — нечто вроде мексиканского пончо, но без сомбреро, хотя и с широким поясом, отделанным серебром и двумя пустыми кобурами для пистолетов. Вы бы согласились идти в таком виде по улице? Ну вот и я — нет. Значит, надо раздобыть что‑то более приемлемое. «Попросить», как выразилась моя жена. Это не показалось мне особенно сложным делом. Я решил попросить у шкафа приличную английскую «тройку», светлую сорочку, галстук в тон и ботинки на выход. Вроде бы ничего особенного. Нужная одежда мгновенно появилась на вешалке. Размер, фасон и цветовая гамма не вызывали никаких нареканий. Все‑таки, когда у вас жена — ведьма, это может быть очень даже выгодно. Я попытался снять пиджак, но он сам отскочил в сторону, зависнув посреди комнаты в угрожающе ожидающем напряжении. Об этом меня не предупреждали… Общий смысл проблемы я уловил, лишь когда на меня бесшумно бросилась рубашка. Вы такого не переживали? Господи, да мы боролись, словно гладиаторы на аренах Древнего Рима. Она выкручивала мне руки и постоянно защепляла пуговицами волосы на груди, пока я не начал отбиваться ногами, но брюки восприняли это как сигнал к действию. Когда я понял, чего им всем надо, и перестал сопротивляться, было уже поздно… В том плане, что на меня змеей кинулся красный полосатый галстук и буквально слегка придушил. Пока я валялся в отключке, они все беспрепятственно на меня наделись. Приход в сознание ознаменовался загадочным запахом одеколона, прыснутого мне на виски и шею. Небольшой флакон из граненого синего стекла висел у меня перед носом.
— Как тебе мой подарок, дорогой?
— Изу‑ми‑тель‑но! — бодро выдавил я, поднимаясь с пола. Наташа, постукивая каблучками, вышла мне навстречу, обворожительная в коротком черном платье.
— Ты у меня просто красавец!
— Ты тоже сногсшибательно хороша. Хотя я так и не могу понять, каким образом с каждым разом ты умудряешься выглядеть еще обольстительнее.
— Так бы и слушала, и слушала, и слушала… Милый, я ведь чуть было не успела забыть, за что я тебя полюбила.
— Тогда я буду напоминать об этом ежедневно: за ум, талант и красоту, данные мне от Бога для вечного прославления твоего имени!
— Льстец! Лови меня. — Она с визгом прыгнула мне в объятья. Я хорошо знал, чем это грозит, поэтому проявил недюжинную силу воли, ограничившись только поцелуями.
— Так мы все‑таки идем?
— Конечно. Думаю, нам втроем есть о чем поговорить. Сэр Мэлори — старый враг твоего знакомого маньяка. Я подзабыл, что конкретно они не поделили, дело прошлое… Чаем нас в любом случае угостят.
— Тогда поспешим, мне ужасно интересно увидеть такого замечательного старичка.
Мы чинно шествовали по улице под ручку. Город был залит солнцем, на повороте у газетного киоска я купил букет ромашек, жена их очень любит. Потом мы взяли по мороженому. Я, наверное, слишком детально все описываю, но для меня эти мелочи имели огромное значение. Дело в том, что из‑за этих злополучных ромашек и мороженого и начались все неприятности. Откуда‑то вывернулась группа подвыпивших парней, и тот, что с краю, толкнул меня плечом. Мое мороженое выпрыгнуло из вафельного стаканчика, испачкав ему рубашку. Я возвел глаза к небу…
— Ах ты, козел! — взревел парень.
Большего он сказать не успел, потому что моя жена хлестнула ему ромашками по физиономии. Да не просто, а с добавлением трех‑четырех слов на непонятной тарабарщине. Мгновением позже на месте грубияна стоял лохматый серый козел с удивленным взглядом. Другой парень замахнулся на Наташу, но наступил на мое мороженое. Он рухнул навзничь, сбив еще двоих. Остальные пока не включились в действие.
— Бежим! — Я схватил Наташу за руку и бросился в ближайшую подворотню. При любом раскладе их было втрое больше нас, а в Городе магией владел каждый. Опомнившись, они с воплями бросились в погоню. Все, включая козла. Моей жене такая развлекаловка почему‑то казалась ужасно смешной, она хохотала на бегу как ненормальная. Обернувшись назад, я едва не ахнул: преследователи на ходу превращались в громадных черных псов с горящими глазами.
— Оборотни, — презрительно хмыкнула Наташа, я повернулся к ней с ответом, но не успел. Под ногами ничего не оказалось, и последней осознанной мыслью было желание отдать под суд того растяпу, который оставил канализационный люк без крышки…

* * *

Скорее всего, я жив. Голова гудит, все тело странным образом скрючено, а в глазах мелькают серые человекообразные существа, размахивающие огоньками на палочках. Либо я сплю, либо у меня цветные галлюцинации.
Потом мне плеснули в лицо водой, и я окончательно пришел в себя. Проморгавшись и отфыркавшись, мне удалось сфокусировать зрение, что постепенно дало четкую картинку происходящего. Подземелье, низкие темные своды канализационных тоннелей, запах… нет слов, сами понимаете. Сижу на мокром полу в вонючей луже, руки связаны в запястьях, вокруг суетятся… крысы! Человекообразные крысы, каждая до полутора метров ростом, прямоходящие, из всей одежды — кожаные пояса с набором кривых ножей. Огня не боятся, потому что у каждого в руке добротный смоляной факел. Я по натуре своей слишком романтичное существо, чтобы испугаться. Мир так невероятно многообразен, надо принимать его во всей красе и щедрости проявлений. Не подумайте, будто я безумно храбрый, скорее привычно расчетливый, когда имеешь жену‑ведьму, ко всякому привыкаешь. Определенный фатализм: пока не укусили — не трепыхайся! В большинстве случаев такой подход вполне себя оправдывает…
— Шпионус? — неожиданно спросил один, тыкая факелом мне в нос. Я дернулся назад, больно ударившись затылком о каменную стену.
— Зачемус ты сюдас пришелс? — Слова несколько напоминали латынь, причем говоривший произносил их очень быстро, но я, кажется, улавливал перевод.
— Я упал в люк. Выпустите меня. Пожалуйста.
— А еслис ты шпионус? Нет! Теперьс ты попалсяс. Посидишьс в пленус.
Остальные поддержали говоруна бодрым писком.
— За что? — буркнул я, но такой сложный вопрос поставил их в тупик. Они начали спорить, шуметь, толкать друг друга лапками, и дело наверняка дошло бы до мордобоя, если бы тот тип, что со мной беседовал, не нашел общеудовлетворяющий ответ:
— Ты шпионилс за намис с цельюс выведатьс всес нашис планыс и сдатьс врагамс!
— А если я скажу, что это неправда?
— Мыс тебес не поверимс!
— Ну, тогда не буду говорить, — логично заключил я, всерьез задумываясь над двусмысленностью собственного положения.
Крысы между тем дружно подняли мою особу и с песнями потащили вдоль тоннеля. Я с ними не спорил, бессмысленно. Да и неприлично как‑то… Взрослый образованный человек, поэт, писатель, а снисходит до жалостливых переговоров с переростками мышами, сбежавшими из генной лаборатории мединститута. Крысы, перешептываясь, толкались рядом. Как со мной быть, они тоже не знали. Я же начал прокручивать в голове дальнейший план действий, надо ведь как‑то выбираться отсюда. Но уже для начала все‑таки стоит выяснить, где я нахожусь, в какой стороне выход наверх и зачем меня вообще захватили в этот дурацкий плен?!
— Господа, у меня есть для вас важное сообщение.
— Какоес? Какоес? — загомонили все.
— Я действительно шпион!
— Ахс… — У крыс отвалились челюсти. Видимо, они никак не могли поверить такому счастью. Еще бы, поймать агента вражеской разведки, который по доброте душевной сразу же признается в шпионаже! Это более чем редкость…
— Ну а теперь ведите меня к вашему начальству, нам есть о чем поговорить. Вы получите законную награду (не забудьте добавить, кстати, что я зверски сопротивлялся при аресте!), а мы обсудим результаты моей диверсионной деятельности, и все ваши планы будут спасены. Да здравствуют бдительные защитники отечества!
— Ура‑а‑а! — хором грянули воодушевленные крысы, а их командир дал приказ нести меня на руках к главному штабу. Как видите, все просто… Человек почти всегда умнее животных, даже таких мутантов. Интуиция говорила мне, что это приключение будет скорее веселым, чем опасным.
— Сереженька, не бойтесь, я с вами!
— Анцифер?! О, как я рад вас видеть! Судя по цветущему виду, вы побороли болезнь?
— Пустяки! Немного сна, немного отдыха, немного народных средств, — бодро отвечал белый ангел, паря на уровне моей головы.
Рядом на бреющем с реактивым жужжанием носился неугомонный Фармазон.
— Циля, освободи трассу! Ж‑ж‑ж… Земля, земля, я — Тринадцатый, прошу посадку! Освободить полосу! Всем пристегнуть ремни, опустить спинки кресел, я уже почти выпускаю шасси… Ап! — Черный братец врезался ногами мне в живот.
Я даже охнул, несмотря на уменьшенный размер братца, это было чувствительно.
— Привет тебе, узник в железной маске! Куда на этот раз влип?
— Фармазон, вы не могли бы снимать ботинки во время посадки?
— Не мог! — обрезал мои возмущения черт. — При моих габаритах твое пузо — самое удобное место для промежуточного аэропорта. Не будь таким жадиной, Серега! Ну посижу я здесь, тебе жалко, что ли?
— Сергей Александрович, да плюньте вы на него, и дело с концом, — душевно посоветовал ангел. — Лучше послушайте меня.
— Дельный, совет, — улыбнулся я и, сдвинув брови, сделал вид, что и вправду собираюсь плюнуть.
— Серега, Серега… Ты че? Ты кого слушаешь, а? Он же сейчас такого насоветует… А если я пригнусь и ты промахнешься? Весь костюм насмарку!
— Ладно, умники… Сказали бы лучше, где я нахожусь.
— Судя по всему, это — канализационная система Города. Видимо, в доисторические времена здесь были проложены ходы и тоннели, что и взяли себе на вооружение современные строители. Крысюки или крысяры…
— Кто?
— Человекообразные грызуны, появившиеся в результате неосторожного обращения с магией, непродуманных научных опытов и прочих надругательств над промыслом Божьим.
— Спасибо, а я им зачем?
— Попробую объяснить. — Ангел на лету почесал затылок. — Крысюки находятся в некоторой оппозиции ко всем жителям Города. Когда они выходят на поверхность, за ними охотятся. Что поделаешь, нигде не любят крыс… Те храбрецы, что рискуют головой, высовывая нос на поверхность, считаются у них «героями невидимого фронта», то есть разведчиками. Соответственно, каждого горожанина, спустившегося под землю, они клеймят «убийцей невидимого тыла», то есть шпионом!
— Ого… — невольно поежился я. — А много они их поймали?
— Ни одного.
— Почему? Другие шпионы такие неуловимые?
— Нет. Просто никому не интересно лезть к крысюкам, выясняя их глупые секреты. Ты — первый, — язвительно объяснил Фармазон.
Некоторое время я переваривал это оскорбление, лихорадочно подыскивая достойный ответ. В голову ничего не приходило, крысюки несли меня очень бережно, жаловаться на условия содержания военнопленных было грех.
— Слушай, авантюрист повязанный, зачем ты из себя Джеймса Бонда разыгрываешь?
— Мне надо отсюда выбираться. С этими расчетами каши не сваришь, так пусть отнесут меня к начальству, а там я выкручусь… Если, конечно, их руководство блещет таким же интеллектом, как и низшие чины…
— Фи, Сергей Александрович! Вы же интеллигентный человек, откуда такой цинизм?
— Серега, Серега, не слушай блондинистого. Будешь с крысюкинским шефом беседовать — сразу меня зови, я тебе плохого не посоветую! В деле коварства и обмана — мне равных нет! Вот даже Циля подтвердит…
— Нашел чем хвастать, — покачал нимбом ангел.
— А что? Это моя профессиональная гордость!
— Хорошо, — поспешил согласиться я, не дожидаясь долгого проникновенного спора о несомненных достоинствах обоих. — Как только меня доставят по месту назначения, я приложу все ваши силы к моему спасению. А теперь скажите лучше, вы Наташу не видели?
— Нет… Сереженька, я ведь всегда с вами. Как только вы рухнули в этот люк и вас нашли крысы, я все время был рядом, не отходя ни на минуту. Вот разве что Фармазон…
Бес поудобнее улегся у меня на животе, закинув руки за голову, и покачивал ножкой в такт бегу крыс. Казалось, разговор окончен и его ровным счетом ничего не волнует…
— Фармазон?!
— "Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду, нагонял беду. Ты сказала мне, ты сказала мне: «Больше не приду, больше не…»
— Фар‑ма‑зо‑о‑он!!! — взревел я так, что крысюки сбились с шага.
— Чегос орешьс какс резаныйс?! — осторожно спросил главарь.
— Н‑ничего особенного. Не обращайте внимания. Так… небольшие приступы умопомрачения от голода и недосыпания, — попытался объяснить я.
— Дас… вреднаяс работас ус вас, ус шпионусов, — сочувственно кивнул крысюк и прикрикнул на своих, требуя нести меня побережнее. Когда я повернул голову — черта на мне уже не было. Впрочем, и ангела тоже. Пока я размышлял, куда они подевались, мне на грудь рухнул плотный черно‑белый шар, который резво стал кататься по мне, бранясь и подпрыгивая. Все, что мне удалось разобрать, сливалось в одну непрерывную трескотню без всяких знаков препинания:
«Влобдамсамдуракволосыпустиахтыещеицарапатьсяносоткушунатебенатебена!»
Я звал их, возмущался, шумел, взывал к совести и рассудку — увы, все напрасно. Остановить драчунов не было никакой возможности.
— Эйс, шпионус, питьс хочешьс? — Крысюк на ходу протянул мне кожаную флягу. Я напряженно закивал, зажал горлышко зубами, сделал большой глоток, набрав в рот воды, и кивком головы показал главарю, что фляжку можно забрать. Он понял, выхватил ее у меня, а я, старательно прицелившись, изо всех сил прыснул на смутьянов! Шар тут же распался на две равно мокрые половинки, которые, тяжело дыша, хлопали крыльями у меня перед носом.
— Угомонились? Все довольны!
— Сереженька, вы не понимаете, он же…
— Че хочу, то и делаю! Всякий белобрысый мне тут будет указывать…
— Все ясно, — вздохнул я. — Вам добавить?
— Не надо! — хором объявили оба.
— Тогда я весь во внимании…

* * *

— Нельзя мне, нельзя, нельзя! Я и так с вами уже насовершал уйму хороших поступков, в Аду за это по головке не погладят. Я вредительством заниматься должен, а не вопросами сохранения семьи и брака. Это ты! Это все ты, чистоплюй с крылышками, виноват! Это я от тебя заразился! Еще пару дней в одной компании побегаем, и я добро начну творить со страшной силой. Ох, навязались вы на мою голову… Бедному черту со своими принципами уже и подобраться некуда. Чего вы, собственно, от меня хотите?! На что вы меня толкаете?! Чтоб я вам своими руками прямоезжую дорожку в Рай мостил? А шоссе асфальтированное не желаете?! Ну поимей же совесть, Серега! Помети по сусекам, она наверняка где‑нибудь осталась. Ты вспомни, только честно, я тебя за последнее время хоть в одну серьезную неприятность втравил? Нет! Ты из‑за меня смертный грех совершил? Нет! Соблазнил, украл, убил, отчревоугодничал с моей помощью? Нет, нет и нет! Тебе что, мало? Почему я обязан делиться конфиденциальной информацией о твоей замечательной жене? Живи она, зубастая, еще сто лет…
— Вот видите, Сергей Александрович, а вы еще спрашиваете, почему я дал ему по шее?!
— Я же говорил, это он первый начал! — праведно возопил Фармазон. Побитые близнецы выглядели не лучшим образом… У черта правое ухо вздулось так, что казалось поролоновой губкой, а нос распух до неприличия. Каноническое лицо Анцифера украшал большой синяк на правой скуле, а левый глаз светился голубиной кротостью из иссиня‑черного фонаря. Оба старались, как могли, у обоих накипело, так что результат вполне предсказуемый.
— Парни, пока вы били друг другу баки, меня, похоже, уже доставили по адресу. Если вы и впредь намерены заниматься исключительно собственными проблемами, то, очень вас прошу, не отвлекайтесь на меня. Вы и без того невероятно заняты. Возьмите отпуск за мой счет. Я уж сам как‑нибудь разберусь…
Братцы стушевались. Пока они зыркали друг на друга уничтожающими взглядами, я обозревал дворец диктатора. Ей‑богу, то было самое подходящее название. Крысы принесли меня к добротно сложенному из уворованного сверху кирпича низкому двухэтажному домишке. Один этаж уходил в глубину, другой упирался крышей в сводчатый потолок тоннеля. У входа стояла охрана из самых широкоплечих крысюков, над дверью висел транспарант: «Кто не с нами — к стенке!», а по бокам — два синих флага с изображением белого крысиного черепа. Одна глазница закрыта черной повязкой, что придавало изображению откровенно пиратский вид. Туда‑сюда сновали гонцы с депешами, маршировали слаженные отряды. Везде, конечно, крысы, но с различным вооружением. У тех, что несли меня, были лишь ножи, здесь же я увидел и шпаги, и алебарды, и небольшие боевые топоры на манер индейских томагавков. Тут кто‑то явно готовился к войне… Вот только с кем? Может быть, у крыс есть различные партии или группировки, борющиеся за власть? Может быть, это экспедиционные группы, выделяемые для захвата и разграбления других канализационных линий? Может быть, даже…
— Серега, брось гадать. Эти партии не шутят, они готовят вооруженный переворот в Городе!
— Что?! — в один голос выдохнули мы с Анцифером. — И ты молчал?
— Я и сейчас ничего такого не сказал, — обиженно насупился Фармазон, ибо это был бы уже хороший поступок. — Вы сами обо всем догадались…
— Ах ты, гад, — проникновенно выругался ангел. — Ведь хозяин себя за шпиона выдает, жизнью рискует, а ты его даже "не предупредил?! Он вполне мог и другую легенду для прикрытия придумать, если б знал… Ты хоть понимаешь, падла рогатая (прости меня Господи!), что делают со шпионами по законам военного времени?
— А у меня время было?! Все же вокруг шумят, дерутся, отношения выясняют. Он меня хоть о чем‑нибудь таком спросил? Нет! Его, видишь ли, волнует лишь местонахождение драгоценной супруги… Я, что ли, в этом виноват?!
— Заноситес шпионуса! — крикнул вышедший из дверей штаба франтоватый крысюк.
— Эйс! — тихонько тронул меня за рукав тот, что руководил моим арестом и поил из фляги. — Шпионус, тыс, тыс… скажис ужс тамс… нус, чтос тыс оченос опасныйс. Вродес мыс с тобойс едвас справляемсяс. Можетс, медальс дадутс…
— Не премину! — клятвенно пообещал я. — И кстати, может быть, меня спустят на пол, я и сам прекрасно хожу ногами.
— Чтос тыс, чтос тыс! — возмущенно замахал лапками крысюк. — Какс можнос?! Тыс ус нас первыйс шпионус!
В общем, меня так и потащили дальше. Правда, носильщики сменились, теперь переноской моей светлости занялись крысы из личной гвардии, не знаю уж как, но одеты они были с иголочки. Если захватившие меня в плен ребята щеголяли в простых серых шкурках, дарованных им природой, а из одежды имели лишь пояса, то гвардейцы фланировали в кожаных безрукавках с золотыми шевронами, на головах черные колпаки с прорезями для глаз, через плечо перевязь с кривой сабелькой и длинные усы, устрашающе закрученные кверху. Все здание внутри было заполнено военными. В смысле вооруженными крысюками, снующими туда‑сюда с деловым видом и папками под мышкой. В них, надо полагать, и хранились те странно засекреченные документы, что должны были очень интересовать меня как шпиона. Поэтому все уступали нам дорогу и, глядя на меня, прятали папки за спину. Это даже льстило… У тяжелой двери в подвальный бункер нас ненадолго задержали охранники, потом вошел адъютант и тонким голосом объявил:
— Егос превосходительствос Кошкострахус Пятый ждет господинуса шпионуса. Будьтес любезныс…
— Вот это другое дело. — Меня наконец‑то поставили на пол, и я удовлетворенно поприседал, разминая затекшие ноги. — Спасибо, что покатали, но все же как приятно пройтись после долгой поездки… А теперь пропустите, я хочу видеть вашего босса.
Адъютант вежливо пропустил меня вперед. Кабинет Кошкострахуса Пятого оказался небольшой, почти пустой комнатой. Очень подробная карта Города да два скромных кресла. В одном развалилась толстенькая седая крыса в генеральском мундире, другое любезно предложили мне. Адъютант занял свой пост за спиной командующего. Все мои знания о поведении шпионов исчерпывались сериалом голливудских боевиков, но тем не менее я честно попытался изобразить Штирлица. (К тому же я необычайно сильно ощущал в подсознании влияние Фармазона.) Для этого я мягко опустился в кресло, закинул ногу на ногу и впился в толстую крысу сощуренным чекистским взглядом. Кошкостархус невольно заерзал, отводя глаза в сторону, пока адъютант шепотом не напомнил ему, кто здесь главный.
— Тыс — шпионус! — опомнился генерал.
— Допустим.
— Какс этос?
Вместо ответа я глубокомысленно пожал плечами. Какая жалость, что так и не удосужился научиться курить. Небрежно достать сигарету, щелкнуть зажигалкой и глубоко затягиваться, разглядывая оппонента сквозь голубоватый дым, было бы сейчас очень к месту.
— Моис доблестныес солдатыс изловилис тебяс нас местес преступленияс. Тыс
— ужасныйс шпионус! Навернякас засланс к намс со страшнымс заданиемс…
— С каким еще заданием? — деланно удивился я.
— А выведатьс нашис планыс? — возбужденно подпрыгнул в кресле его превосходительство. — Тыс зналс, чтос мыс готовимс вторжениес! Я тебяс насквозьс вижус…
— Ах, вот вы о чем… — Я вновь погрузился в выразительное молчание. Генерал начал нервничать. Если он и дальше будет так бездарно вести допрос, то через десять минут он мне сам все выложит о своих «тайных планах». Попробуем продолжать в том же духе…
— Тыс будешьс говоритьс илис нетс?
— О чем? — Это старая еврейская хитрость, о ней все знают, но действует, как правило, безотказно.
— О томс, какс тыс узналс о временис и местес!
— А разве время уже утверждено окончательно? Я думал, вы перенесли его с одиннадцати сорока пяти на двадцать один тридцать.
— Нетс! И не надейсяс! Такс и оставилис на семь ноль‑ноль.
— Жаль, — вздохнул я. — Значит, моему командованию попали неверные сведения. Ну хоть место выброса десанта осталось прежним?
— Не‑е‑е‑етс!!! — От великого счастья Кошкострахус Пятый начал сучить ногами и бить в ладоши. Невозмутимый адъютант поддерживал веселье шефа кислыми улыбками. Я развел руками и опустил голову, всем своим видом признавая полное поражение. Генерал был готов задохнуться от смеха.
— Тыс… хас‑хас‑хас!.. думалс, чтос мыс… хис‑хис‑хис… совсемс… тупыес? Охс, шпионус… да мы ещес вчерас… Хас‑хас‑хас… ой, не могус! Всес поменялис! Хас‑хис‑хас!!!
— Плохо дело… Выходит, весь мой доклад о высадке войск на территории кремля — коту под хвост?
— Чтос?! — Оба крысюка вытаращили на меня глаза. Кошкострахус рухнул в обморок первым, безвольно расплывшись в кресле. Адъютант сполз по стеночке мгновением позже. Итак, судя по всему, я, к сожалению, угадал. Господи, как же легко быть шпионом, оказывается… Я неторопливо встал, подошел к малахольным крысюкам, достал из кармана шелковый носовой платок и начал неторопливо обмахивать моих «пытливых» собеседников. Стройный адъютант так и не шевелился, а вот генерал слабо застонал:
— А… тыс…
— Я это, не волнуйтесь, у вас, видимо, давление. Сейчас выпейте горячего чаю, желательно с лимоном, прилягте, сон — лучшее лекарство. Все будет хорошо…
— Тыс… зналс!
— Ну естественно, я же шпион.
— Выходитс… всес насмаркус? — Едва сдерживая слезы, Кошкострахус с надеждой вцепился в мой рукав.
Мне стало жалко бедолагу, врать ему я не мог, пришлось сказать правду:
— Еще не все потеряно. Я так и не узнал дня, на который вы запланировали революцию.
— Послезавтрас… — наивно признался он.
Я с трудом удержался от чертыханий. Да, с такими стратегическими мозгами только воевать… Даже не знаю теперь, что я могу для него сделать?
— Может быть, я не расслышал?
— Я сказалс «послезавтрас». Все. У меня нет слов. Это был его последний шанс. Тяжело иметь дело с дураками…

* * *

— Вашес превосходительствос!!! — К нам с шумом ворвались два разгоряченных гвардейца. — В двенадцатомс стратегическомс коридорес — потенциальныйс врагс!
— Правдас? — искренне обрадовался генерал. — Ктос посмелс?
— Сераяс волчицас, — доложили герои штаба. — По имеющимся у нас разведданнымс — этос ведьмас. Уж больнос хорошос ругаетсяс! Хотяс без матас, толькос литературнымис выражениямис.
— Наташа! — с ходу определил я. Кошкострахус кивнул, дружески пожал мне руку, но быстро опомнился: — Всемс молчатьс! Болтаетес прямымс текстомс, у меняс тутс живойс шпионус!
— Минуточку, генерал! Если уж я настоящий шпион, то будьте любезны отойти в сторонку и не мешать мне допросить ваших подчиненных. Иначе откуда же я возьму ценные сведения? Мне ведь еще отчитываться перед руководством.
Кошкострахус Пятый недоуменно захлопал ресницами, а я, пользуясь заминкой, набросился на гвардейцев:
— Итак, где же сейчас волчица?
— Идетс по вашемус следус!
— В смысле, по запаху? Ну да, Наташа ведь только что подарила мне новый одеколон… Надеюсь, никому не пришло в голову ее задерживать?
— Блокпостовс нетс…
— Молодцы! Представлю к награде. — …но общевойсковыес ловушкис могутс сработатьс.
— Недоумки! Всем по пять суток ареста! Сейчас же отменить все боевые действия! Выполняйте! Кругом, марш!
— Слушайтес, шпионус… — задумчиво протянул Кошкострахус, когда гвардейцы пулей вылетели вон. — Ты же в пленус, такс?
— В каком‑то смысле да.
— Тогдас почемус командуешьс моими солдатусами без спросус?
— Потому что на данный момент при плановой войне на современном уровне побеждает тот, у кого больше информации. Эта волчица в действительности моя жена. Она ведьма и может причинить немало неприятностей. В целях сохранения жизни и боеспособности личного состава я настоятельно рекомендую доверить руководство этой операцией мне.
— Не могус, — развел лапками крысиный генерал. — Никак нельзяс, мы ведьс на военномс положениис. Я долженс тебяс расстрелятьс.
— Вы это серьезно?
— Увыс… мне оченьс жальс… Эй, позватьс сюдас почетныйс караулс, мы будемс расстреливатьс нашегос дорогогос шпионуса.
— Но… зачем? — так и не понял я.
— Как?! — поразился моей недогадливости толстый крысюк. — Ведь за тобойс идетс твояс женас, а ты всес о нас знаешьс. Мы не можем допуститьс, чтобыс тыс досталсяс врагус. Мы самис тебяс расстреляемс… Со всемис военнымис почестямис!
— Стоп! Очень сожалею, но летальный исход меня пока не устраивает. Предлагаю другой, более выгодный, способ борьбы с нами, шпионами. Вы меня перевербуйте!
— Этос какс? — загорелся генерал.
— Очень просто, — охотно пустился объяснять я. — Вы платите мне двойной гонорар, и я поставляю своему командованию заведомо ложные сведения. А вам, соответственно, выдаю все их планы. В результате вы везде появляетесь как снег на голову, победа трепещет в ваших героических лапах, а противник с ужасом недоумевает, почему так лихо развернулся ваш военный гений и почему вам все время прямо‑таки патологически везет? В случае провала вы обеспечиваете мне надежную «крышу», финансируете пластическую операцию по изменению формы носа, и я вновь готов к тайной борьбе за ваше личное счастье!
— Шпионус, — растроганно всхлипнул Кошкострахус, открывая мне свои отеческие объятия, — мой… дорогойс собственныйс шпионус… Я согласенс!
Мы потискали друг друга, генерал даже попытался пустить сентиментальную слезу, и быстро перешли к делу.
— Сколько?
— Пятьдесятус.
— Мало.
— Плюс тридцатьс процентовс за вредностьс.
— Уже лучше, но командировочные, проездные, премиальные и ежеквартальное пособие на оплату квартиры выплачиваются отдельно. Как и выполнение специальных заданий командования.
— Несомненнос. Однакос я хотелс бы бытьс увереннымс, что мы можемс рассчитыватьс…
— Можете. Я способен качественно осуществлять высокопрофессиональный шпионаж, устраивать диверсии, дискредитировать работу контрразведки противника, а в самых экстренных случаях организовывать планомерное проведение несчастных случаев с высшим командным составом потенциального врага.
— Ахс, — только и выдохнул счастливый генерал. Похоже, Фармазон во мне разыгрался не на шутку, сам бы я такого впечатляющего списка возможностей не смог бы и вообразить. Хотя преобладание «темной стороны» моего подсознания вселяло некоторые беспокойства, но, признаю честно, Анцифер с такой задачей ни за что бы не справился. Таким образом, благодаря чуткому руководству лукавого беса я избежал «неминуемой» смерти, получил высокооплачиваемую непыльную работу и был полон решимости помешать развитию псевдореволюционного заговора. Я вообще противник всех войн, считаю их бессмысленным и ничем не оправданным кровопролитием. Насилие противно моей лирической натуре. Наташа как‑то сказала, что я «мастер всех мыслимых и немыслимых компромиссов», и это правда.
— Любимая, где ты?
— Не понялс?
— А… простите, это я не вам. Задумался о своем…
— Что‑нибудьс шпионскоес?
— Нет, мой генерал, скорее личное. Что слышно о моей жене? Она скоро будет здесь?
— Я приказалс, чтобыс ейс никтос не мешалс! — гордо выпятил орденоносную грудь Кошкострахус Пятый. — Еще минутс двадцатьс — и выс встретитес своюс ведьмус.
— Спасибо. Вы проявляете редкую дальновидность. Да, у меня есть небольшая просьба. Ваши, или теперь уже наши, солдаты могут доставить сюда пару килограммов свежих помидоров?
— Нет проблемс… — чуть призадумался крысюк. — Этос, наверноес, новыйс родс наступательногос оружияс?
— Скорее стратегическое средство для привлечения в наши ряды серьезного союзника.
Приказ о доставке помидоров был отдан в ту же минуту. Пока мы ждали Наташу, Кошкострахус пододвинул свое кресло к моему и доверительно попросил:
— Шпионус, а вотс скажис, когдас женас — ведьмас, этос оченьс страшнос?
— Не очень, — немного удивился я, — а почему вы спрашиваете?
— Боюсьс, чтос мояс тожес… ведьмас! Толькос не признаетсяс.
Мы очень мило побеседовали на семейные темы, пока великолепные гвардейцы споро накрывали принесенный стол. Ужин был прост, калории рассчитаны по‑военному. Первое, второе, салат, компот, хлеб по два куска. Для Наташи поставили эмалированный тазик с помидорами. Оставалось дождаться прихода моей супруги. Должен признать, она не замедлила появиться. Дверь в бункер распахнулась, и высокая серая волчица элегантной танцующей походкой вошла в нашу мужскую компанию. В зубах у моей жены покачивался большой пакет с одеждой. Генерал, склонившись, принял ее лапу для галантного поцелуя.
— Счастливс приветствоватьс вас, мадамс! Женас нашегос дорогогос шпионуса — самыйс желанныйс гостьс. Прошус к столус, господас.
— Ах, любимый, где только ты отыскиваешь столь любезных хозяев? — тонко польстила Наташа, обнажая в улыбке белоснежные клыки. — Первый же крысюк, встреченный по дороге, отдал мне честь и популярно объяснил, в какой стороне тебя искать.
Эти военные так воспитанны и учтивы, что я просто исполнена искреннего восхищения их трудолюбивым командиром.
Кошкострахус аж покраснел от удовольствия и, будучи не в силах произнести ни слова от избытка чувств, просто пододвинул ей помидоры. Теперь уже моя супруга не смогла сдержать восторженного блеска в глазах. Она, неуверенно помахивая хвостом, осторожно взяла в зубы первый помидор, мечтательно прикрыв ресницы, медленно прожевала его, сказала «о‑о‑о!» и одарила нас самым любящим взглядом.
— Сережка, ты у меня просто чудо. И вы, генерал, тоже. Как трогательно и приятно, когда о тебе так заботятся.
— Ну чтос выс, мадамс! — щелкнул каблучками Кошкострахус. — Вашс любезныйс мужс оказалс намс столькос потенциальныхс услугс, чтос мыс готовыс всюс зарплатус выдаватьс емус помидорамис.
Я закашлялся. Наташа тоже едва не обомлела от такой замечательной перспективы, еще чуть‑чуть, и она облизала бы генералу обе щеки и сразу же потребовала заключения трудового соглашения именно на этих «взаимовыгодных» условиях оплаты.
Несколько успокоившись, она взяла себя в руки, съела еще пару помидоров и на минуточку вышла в соседнюю комнату. Вернувшись назад уже в человеческом облике, моя жена поправила слегка растрепавшуюся прическу и присела к столу. Кошкострахус приказал подать вина. В общем, мы неплохо посидели, шумно обсуждая несбыточные планы захвата крысюками политической, религиозной и экономической власти в Городе. На самом‑то деле мы, скорее, убеждали генерала отказаться от этой бредовой затеи и найти разумный компромисс с мэрией и депутатами (возможно, я ошибаюсь, просто не помню, а была ли в Городе вообще хоть какая‑нибудь власть). Толстый крысюк дергал себя за усы, жалобно сопел, пил вино и грыз сухарики, но никак не мог заставить себя даже усомниться в правильности своего дела.
— Милыйс шпионус, да мыс простос обязаныс воеватьс! У нас нетс другогос выходас! Намс ничегос не оставилис, нас загналис в подпольес, намс не позволяютс выходитьс на поверхностьс, видетьс солнцес… Почемус с намис такс поступаютс? Почемус нас травятс, убиваютс в крысоловкахс, унижаютс? Нетс, господас, большес я не пацифистс!
— Но… неужели нельзя хоть как‑то попытаться сесть за стол переговоров?
— Увыс, — вздохнул Кошкострахус, — старыйс Сычс ни за чтос на этос не пойдетс…
— Кто?! — пораженно переспросили мы.
— Старыйс Сычс — главас обществас по уничтожениюс мелкихс и крупныхс грызуновс. Именнос онс развязалс всюс этус бойнюс. Мыс неоднократнос посылалис к немус парламентеровс, но… он съедалс ихс живымис.
— Пожалуй, нам надо поговорить наедине, — решился я. — Вы ведь не будете против, мой генерал?
Наташа поддерживающе кивнула, но помидоры взяла с собой.

* * *

— Я говорила тебе! Я предупреждала тебя! Он найдет меня везде, а в Городе втрое быстрей, чем где‑либо.
— Но, милая…
— Не успокаивай меня! Убери руки! Боже мой, что я говорю… Ну прости, прости меня, пожалуйста! Сегодня невероятно тяжелый день. Утро так замечательно началось, у меня все получилось, мы в кои‑то веки отправились вдвоем в гости. И надо же было тебе лезть в эту дурацкую драку?!
— Наташа, о чем ты говоришь? Мы что, первый день знакомы? Я и не пытался хоть как‑то приставать к тем парням. Вспомни, один случайно толкнул меня, а ты превратила его в козла…
— Мало ему! Пусть бы кто еще посмел повысить голос на моего собственного мужа. Всякие оборотни паршивые будут тут зубки показывать? Повыдергиваю вместе с челюстями! Если мне понадобится, я и сама тебя укушу.
— Не надо! Ой! Ухо, ухо, ухо…
— Прости, любимый. Не смогла удержаться, уж очень захотелось. Дай поцелую. Но ведь тебе не очень больно?
— Нет, — признался я. — Даже приятно.
— Вот видишь, я всегда говорила, что, если мы хоть ненадолго расстанемся, ты будешь страшно скучать по моим укусам.
— Так и есть, но по твоим поцелуям я скучаю еще страшнее…
— Сережка, нет! Ну подожди, подожди. — Наташа уперлась ладошками мне в грудь. — Скажи сначала, как ты намерен нас отсюда вытащить?
— Проще простого, — хмыкнул я, — у меня теперь есть штатная должность — шпион на службе его превосходительства! Крысы сами выведут меня на поверхность для «получения очень секретной информации». После чего мы с тобой плавно растаем в местном населении.
— А если нас найдут?
— А будем смотреть под ноги и постараемся не падать в открытые люки.
— Но они затевают вторжение!
— Господи, дорогая" да неужели ты принимаешь весь этот военно‑патриотический фарс за чистую монету? Не получив от меня никаких сведений, генерал отложит революцию до лучших времен, а потом и вовсе перегорит этой затеей. В крайнем случае я могу бросить в канализацию письмо с предупреждением. Дескать, враг очень силен, заговор раскрыт, операция обречена на провал. А внизу приписка: «Погибаю смертью храбрых. Ваш шпионус.» Все. Шах и мат в четыре хода!
— Не уверена, что это сработает, — задумчиво насупилась моя жена. — Знаешь, все как‑то… Да, черт возьми, эта идея мне вообще не нравится. Что ж, я из‑за тебя теперь всю жизнь оглядываться должна? Жить в страхе, что крысы когда‑нибудь нас найдут? Увольте! Уж если ты назвался их шпионом, выполняй свою работу честно. Не порть мне репутацию! Муж ведьмы может быть как злодеем, так и добрым магом, но он всегда человек слова. Сказал — съел с потрохами, сказал — одарил новым компьютером. Милый, в нашем деле честь превыше всего!
— Надо держать марку, — согласился я, — а в каком это «нашем деле», дорогая?
— Да ладно тебе, не притворяйся. Сережка, я так тобой горжусь. Мой муж — самый великий колдун в Городе! Его стихи становятся могучими заклинаниями во всех мирах! Когда в тебе всерьез заговорит честолюбие, ты сделаешь меня королевой?
— Сбавь обороты, твое величество. Спустись с небес на грешную землю. Почему ты так уверена, что нам угрожает опасность? Сыч черт‑те где, ждет освобождения Фенрира и зализывает раны после горячего общения с узкоглазым Боцю.
— Сережка, ты ведь начитанный у меня, в иных измерениях и время движется иначе. Мне кажется, он давно ждет нас здесь, он прибыл сюда еще раньше, чем мы. Я сделала все, чтобы он не нашел меня сразу же. Мы почти два дня были так безмятежно счастливы… Но он найдет меня.
— Это из‑за бабушкиного креста?
— Да… — Она вновь прильнула к моей груди.
— Но чего особенного он может нам сделать? — возмутился я. — Ты у меня все‑таки ведьма, а не субтильная лаборантка пединститута на кафедре химии и биологии. Я тоже помогу. Хочешь, я сочиню какое‑нибудь эдакое стихотворение, и с Сычом случится обширный инфаркт миокарда.
— Любимый, сколько я тебя помню, за всю жизнь ты так и не сумел вытрясти из своей музы ни одного заказного стихотворения.
— Ради тебя…
— Даже ради меня. Сережка, ты настоящий поэт, таких мало. Да и почти наверняка твои стихи срабатывают здесь лишь потому, что они — настоящие, идут от души и сердца, а не от разума и холодной рассудочности. Ты у меня — талант.
Слов не было. Я лишь немного покружил ее на руках, но в дверь деликатно постучали. Итак, время вышло, их величество Кошкострахус Пятый ждал от нас деловых предложений шпионского характера. В общем‑то моя супруга права, я действительно прочел на своем веку немало книг. Наверняка можно было бы отыскать определенные параллели с нашим теперешним положением.
— Дорогой генерал, по счастливому стечению обстоятельств у нас с вами общий враг. Поэтому я хотел бы предложить…
— Дас! — радостно взвыл наш гостеприимный тиран. — И я тожес подумалс об этомс. Шпионус, ты абсолютнос правс! Иногос выходас нетс… Но этос оченьс большойс рискс.
— В каком смысле? — переглянулись мы с женой.
— Понялс, понялс, — понизив голос, заговорщицки сощурился наш наниматель.
— Давайтес по существус, не вдаваясь в деталис. Итакс, сколькос?
— Чего? — опять не уловил я.
— Килограммовс помидоровс.
— А… вот вы о чем… Наташенька, сколько тебе надо на ближайшую неделю?
— По десять кило в день, итого семьдесят за семь дней плюс на аджику, для салата и во вторые блюда, ну и для закатки на зиму… — пустилась перечислять она. — Надеюсь, что при правильном расходе продукта уложусь в триста шестьдесят два.
— Годится! — сразу же согласился Кошкострахус. — Когдас приступитес к выполнениюс заданияс?
— Какого?
— Чтос значитс «какогос»? — Теперь уже генерал перестал улавливать смысл нашей игры. — А, забылс, забылс! Мыс жес на конспирациис… Трис дняс хватитс?
— Конечно, — кивнул я, — за три дня мы поднимем в Городе всех знакомых, выясним, где работает Сыч, и накатаем хорошенькую жалобу его руководству.
— Этос отвлекающийс маневрс? Охс, и хитерс ты, шпионус… А какс выс намереныс егос, м… м… ликвидироватьс?
— Зачем?
— Но… какс понятьс «зачемс»? Мыс ведьс толькос чтос об этомс договорилисьс. За тристас шестьдесятс двас килограммас помидоровс! Онис, кстатис, ужес доставленыс по вашемус адресус, мадамс.
— Вы так любезны, генерал.
Наташа попыталась улыбнуться, из нас троих она первая поняла, что произошло. Лично я до последнего момента не осознавал реального хода событий. Когда наконец и до меня дошло — отступать было уже некуда. «Опытный шпионус» пообещал провести операцию по обезвреживанию старого Сыча. Хорошо еще не поклялся убить на месте…
— Не смущайся, любимый, — мурлыкнула Наташа, ласково потянув меня за ухо, — ты абсолютно прав, «обезвредить» — не обязательно уничтожить.
— Угу… я его низведу как личность. Я на него в суд подам, статью в газету напишу, в народных частушках с грязью смешаю, карикатуру нарисую и дам на ризографе размножить, а потом бесплатно рассую по всем почтовым ящикам.
— Невероятнос! — От восторга генерал даже зааплодировал. — Я и не ждалс такихс великолепныхс предложенийс! Вашис возможностис вышес всехс похвалс! Но выс увереныс, чтос этос сработаетс?
— Вы о чем?
— О частушкахс.
— Смех — великое оружие, — мудро пояснил я. — Оно поразит врага в самое сердце, и его уволят с работы. Вам ведь главное — убрать его как противника, а не обязательно убить.
— Нетс, но желательнос, — серьезно кивнул Кошкострахус.
— Ладно, уговорили… — Я на все махнул рукой. — Выдайте мне половину месячного жалованья авансом и объясните скорейший выход наверх… ну и еще… ничего не забыл? А, чтоб помидоры прибывали регулярно!
Генерал отдал соответствующие приказания, по‑отечески обнял меня на прощание, вновь поцеловал ручку Наташе, и нами занялся тощий адъютант. Он сосчитал мне тридцать с чем‑то монет полновесного золота царской чеканки и уточнил, в каком месте Города нам было бы удобнее начать диверсионную работу. Я попросил как можно ближе к дому сэра Мэлори. Крысюки притащили пару парадных носилок, на одни уложили меня, на другие — мою жену. Наташа еще попросила подушку и одеяло, так что всю дорогу умудрилась мягко продремать. Нас несли почти час. Я бы тоже поспал немного, обстановка соответствовала: мягкий полумрак, ритмичные покачивания, но мне не дали. Утомленный активной деятельностью, Фармазон несколько сдал позиции, и уже Анцифер не преминул этим воспользоваться…

* * *

— Сереженька, я должен серьезно поговорить с вами о душе…
— Анцифер, мне ужасно хочется спать, нельзя ли отложить разговоры на возвышенные темы куда‑нибудь… подальше?
— Никогда не откладывай покаяние, сын мой! — наставительно поднял палец белый ангел. — Ибо кто знает, когда окончится жизненный путь… Возможно, иного времени у тебя уже не будет, ибо коротка жизнь человеческая и не властен он над ней. Потому что стоит над всеми нами Господь Бог и печется о всех. Даже волос не упадет с головы вашей без воли Божьей. Следовательно, каждое слово, слетающее с уст Господних, служит спасению души вашей. Ибо…
— Х‑р‑р‑р…
— Сергей Александрови‑и‑и‑ич!
— А? Что?
— Вы спали!
— Я не спал…
— Нет, спали!
— Анцифер, вы невероятный зануда…
— А ваш храп во время проповеди способен вывести из себя даже святого!
— Хорошо. Я окончательно проснулся и полон решимости вас выслушать.
— Наконец‑то… Итак, мы должны основательно поговорить о вашей бессмертной душе, которая подвергается сейчас серьезной опасности. Мало того, что вы осквернили свои уста ложью и назвались шпионом, вы позволили купить себя, совершив таким образом грех сребролюбия. Вы напросились на опаснейшее задание, цель которого — убийство!
— Но, дорогой Анцифер…
— Никаких «но»! — высокопарно повысил голос ангел. — Это было только вступительное слово, перейдем же к главной части нашей сегодняшней беседы…
— Я проснулся, тра‑ля‑ля! — язвительно пропел черт, мгновенно заняв незыблемую позицию у моего плеча.
— Изыди, бес!
— Ничего не знаю. Кто не успел, тот опоздал. Пока я беспросветно отдыхал после тяжкого труда, ты имел полную возможность влиять на хозяина. А теперь — все. Время вышло, поблажек больше не будет. Нам, чертям, вообще дремать не положено — еще какого грешника проспим… так что двигайся, белобрысый, мне тоже интересно, как ты Серегу охмурять будешь.
Анцифер надулся, покраснел и уже готов был обрушить на голову близнеца гром и молнии, но вмешался я:
— Парни, у вас еще раны минувших боев видны невооруженным глазом, не доводите до конфронтации. Раз уж все тут, давайте поговорим о наших общих проблемах. Вы оба в курсе дела. Хорошо или плохо сложившееся положение вещей, но оно есть. Так получилось… Мне нужен ваш совет по поводу Сыча.
На этот раз они не стали спорить. Видимо, до обоих все же дошло, что со мной следует считаться. Анцифер задумчиво прикрыл глаза, меланхолично разглаживая складки на белоснежном одеянии, а Фармазон долго морщил лоб, выделывая пальцами замысловатые фигуры.
— Итак, ваше мнение? — поторопил я. — Очень прошу высказываться поочередно, коротко и по существу.
— Кончать с ним надо! — твердо начал бес.
— Но не убивать, не берите грех на душу, — включился ангел.
Дальше они так и сыпали, отчаянно стараясь перебить друг друга:
— Оборотень — он оборотень и есть! Гаси его, Серега, не пожалеешь…
— Зло не уничтожается еще большим злом. Пролитая кровь не ведет к счастью
в личной жизни.
— Добровольно этот гад талисман твоей супруги ни за что не отдаст.
— Можно вежливо попросить. Возможно, у него еще остались какие‑то незатронутые струны добропорядочности…
— Но снять цепочку с трупа гораздо спокойнее. И ему не жалко, и тебе никакой нервотрепки.
— Если уж на то пошло, то бабушкин подарок можно попробовать выкрасть. Все‑таки это меньший грех, чем запланированное убийство…
— Зато мокрушников на зоне больше уважают. Раз ты твердо решил избрать карьеру преступника, то не мелочись, престиж — он везде престиж!
Вот в каком ключе они услаждали мой слух добрые полчаса. В принципе, все ясно, помочь не может ни тот ни другой. У каждого специфические взгляды на текущую задачу, и, значит, искать пути решения придется самому. Как быть? Убивать мне еще никого не приходилось, не уверен, что я на это способен. С другой стороны, вор из меня тоже никакой. Нет, драться‑то мне доводилось, и конфеты из маминого столика я тоже таскал в детстве, но это не тот уровень. Пожалуй, без помощи сэра Мэлори все‑таки никак не обойтись… Стоило мне окончательно утвердиться в этой мысли, как нас доставили по адресу.
Когда старый рыцарь открыл нам дверь и убедился, что мы — это действительно мы, — его радость не имела границ!
— Сергей Александрович, любезный вы мой! Ну проходите, проходите же… Жду не дождусь! Наталья Владимировна, крякотам любс! Урияхонь грейфс лю‑лю
файнцмать шу… Мирконтьерра фис! Не снимайте обувь, на улице чисто, а у меня есть кому убрать. Счастлив лицезреть вас обоих целыми и здоровыми. А откуда такой странный запах? Сюрмань кальтотус — вонизмус…
Мне показалось не вполне удобным объяснять дорогому хозяину, что его долгожданные гости буквально пять минут назад вынырнули из канализационного люка. Аромат Наташиных духов и моего одеколона вкупе с разнообразными миазмами сточных вод и в самом деле должны были давать весьма оригинальный запах. Держу пари — подобное сочетание не приходило в голову ни одному парфюмеру мира…
Стол, ожидавший нас в гостиной, оказался выше всяких похвал. Хотя мы шли на ранний обед, а попали на поздний ужин, но сервировка, закуски, смена блюд и вин были великолепны. Чувствовалась хорошая школа старого аристократа. За столом мы шумно болтали на разные отвлеченные темы — от погоды до искусства, от политики до оккультизма, от анекдотов до библейских притч. Наташа очень быстро привыкла к неожиданным заскокам в речи сэра Мэлори и даже довольно удачно переводила мне особенно непонятные места. Серьезный разговор начался лишь за кофе. Хозяин слушал почти не перебивая, а мы взахлеб рассказывали о Валгалле, о пленении гигантского волка Фенрира, о спасительном появлении Боцю. Сэра Мэлори очень интересовали стихи, которыми я добивался таких ошеломляющих результатов. В порядке боевого эксперимента я еще раз прочел «Длинноногую недотрогу» — ничего не произошло. Либо не сложилась соответствующая обстановка, либо каждое заклинание (виноват, стихотворение) можно было использовать только один раз. Либо, что тоже не приходилось сбрасывать со счетов, мои стихи не являлись абсолютно ничем магическим, а все произошедшее объяснялось загадками природы. Такой поворот устраивал бы меня даже больше, хотя и ни в какой мере не льстил моему авторскому самолюбию. Но, с другой стороны, поэзия все‑таки периодически «срабатывала», и в результате кратковременного диспута мы единогласно признали, что структура моей магии, туманная и загадочная, не поддается научному анализу. По крайней мере, на данный момент.
В рассказе о Фрейе сэр Мэлори указал мне на одну досадную неточность:
— Она — не дочь Одина. Настоящим отцом этой юной леди является его родной брат — бог моря Ньорд, а мамой — некая Сканди, тоже богиня, но ничем, кроме скандального нрава, особо не прославленная.
— Странно, — пожал плечами я. — Но Фрейя всегда обращалась к Одину, называя его папой, и он всегда говорил о ней как о дочери.
— Вот такие они несуразные, боги… Чтоп лиь тарамунь, бузансон фи кляр! Лесль резюми?
— Возможно, вы оба правы, — примиряюще улыбнулась Наташа, — я как‑то читала, что у древних племен, кельтов, пиктов и гипербореев, старший в роду был отцом для всех. Необязательно родным, но всякие племянники, внуки и даже дети слуг обязаны были оказывать ему отцовские почести.
Мы умудренно кивнули, подтверждая «несомненную» правоту дамы. Я взял себе кофе глясе с ванильным мороженым, и рассказ неспешно двинулся дальше, к моему падению в люк, к крысиному генералу Кошкострахусу Пятому, новоиспеченной звезде шпионажа и готовящемуся восстанию. Старый рыцарь был безмерно удивлен:
— Это же абсурд! Сергей Александрович, то, о чем вы мне поведали, лишено какого‑либо разумного смысла… Тань тяу — синь по ля руж революсиска!
— Абсолютно с вами согласна, уважаемый сэр, — серьезно поддержала Наташа. — До сегодняшнего дня я тоже и не подозревала о существовании такой проблемы, как война с крысюками. Город традиционно открыт для всех, у нас нет расовой, видовой или любой другой дискриминации. И вдруг… Сережка, поверь, у нас никогда не было даже намека на противостояние ведьм — колдунам, оборотней — вампирам, магов — крысюкам…
— Но генерал говорил о какой‑то комиссии по борьбе с грызунами.
— Совершенно обычная общественная служба из разряда бытовых услуг. Там еще занимаются выведением тараканов, мытьем окон, выгулом собак и уборкой квартир. Я даже не знала, что Сыч чем‑то там руководит.
— Он делает все, чтобы забрать вас к себе, — подвел черту старый рыцарь. Они с Наташей обменялись многозначительными взглядами, а я ничего не понял. Связь между давлением на крысюков и привлечением моей жены от меня ускользала. Спрашивать было стыдно, не хотелось признаваться самому себе в некоторой тупости. Впрочем, сэр Мэлори, кажется, уловил причину моего задумчивого взгляда и попытался объяснить элементарное на пальцах:
— Крысы — существа обидчивые и недальновидные. Их легко завести, они охотно поверят, что их притесняли всю жизнь. В Городе традиционными ловцами крыс считаются оборотни. В случае восстания, революции, бунта, путча и тому подобных выступлений будут мобилизованы все, кто способен превращаться в представителей семейства кошачьих и псовых. А уж в суматохе сражений Сычу было бы так удобно…
— Удобно что? — переспросил я, но мага перемкнуло.
— Умунтякнуть сраболептунуса на кверерень ли бронтянутьки. Не сом ту мусь? А мусь луперма… Ктор ма галефис, а Сыч зунь, синь сунь! И крякотам, крякотам, крякотам… Он же не имеет ни чести, ни совести. Мы бы обегали все Темные миры в бесплодных поисках вашей дражайшей супруги.
— Общую суть я уловил. Но если уж мы здесь собрались для обсуждения планов борьбы с нашим активным врагом, то давайте ближе к делу. Мне не улыбается идея прорыва геройских крысюков на ваши тихие улицы, а если не остановить рвение старого Сыча, то они пойдут. Есть какой‑нибудь способ его остановить?
— Меч, веревка, молоток! — твердо объявил сэр Мэлори.
— А… еще какие‑нибудь, менее радикальные средства?
— Книги.
— Какие?
— Лупенькарск алярм бурса! Сеньтиа и рентина, горбенскорсия фолиантанка.
— Тогда берем, — дружно решили мы с Наташей.

* * *

Я не буду описывать окончание нашего визита и недолгую дорогу домой. Ничего знаменательного за это время не произошло. Когда Наташа уснула, я еще раз погладил ее по плечу, осторожно встал и, накинув полосатый халат, босиком отправился на кухню. Как я и ожидал, оба братца были уже там. Свет горел, чайник на плите шумел, а мои духи, как паиньки, сидели рядышком, внимательно изучая толстенный старый том, выданный сэром Мэлори.
— Циля, на тебя ничем не угодишь…
— Но кровопролитие — это не метод!
— Зато полностью решает все наши проблемы.
— Ага, после чего ты даешь рапорт о том, что наконец‑то наставил нашего дорогого хозяина на торную дорожку в Ад! Все вы, бесы, одинаковы…
— Ой, ну не надо обобщать, ты борешься за его душу так рьяно, словно ему уже давно пора в Рай. Насколько мне известно, хозяин полон сил и отбрасывать тапочки не собирается. Следовательно, наш торг пока неуместен…
— Логично. Итак, продолжим.
Две головы, черная и белая, вновь склонились над книгой. Я деликатно постучал по дверному косяку. Близнецы вздрогнули и подняли на меня недоумевающие взгляды:
— Ты че не спишь, Серега?! Ночь на дворе…
— В самом деле, — поддержал брата ангел, — вы бы шли отдыхать, Сергей Александрович. День выдался тяжелый, вам отоспаться надо. Мы тут сами все проштудируем и завтра по утречку доложим, как и что.
— Да ладно вам. — Я присел на табуретке напротив. — Фармазон, если не затруднит, сделайте мне чашечку кофе, пожалуйста. Сегодня я тоже намерен поработать. А вы, Анцифер, просветите меня, что интересного вычитано в мое отсутствие.
— Так, ничего особенного… Вся книга представляет собой довольно обширную энциклопедию, посвященную волкам. Если конкретнее, то теме волка как мифологического существа. У разных народов в разные времена культ этого
зверя занимал довольно видное место. Например, у…
— Серега, слышь, — перебил озабоченный Фармазон, ставя передо мной дымящуюся чашку, — я там в холодильнике бутылочку «Амаретто» обнаружил. Поддельный, польского розлива, но градусность приличная. Ты не против по маленькой? Для улучшения работы головного мозга.
— Одну ложку в кофе, — попросил я, черт кивнул. Анцифер презрительным движением губ отверг предложенную рюмку, и нечистый дух присел с ликером в уголочек, отнюдь не чувствуя себя брошенным и одиноким.
— Если не возражаете, то продолжим. Первые сведения о почитании волка ведут нас еще к мифам Древней Греции. Помните, у Гомера есть легенда о Посейдоне, превратившем в волков команду целого корабля? В этом деле, кстати, была замешана некая Теофанэ, редкая красавица… Или рассказ о мраморном волке царя Фракии? Осколки этого памятника до сих пор прячут в запасниках Лувра. Говорят, что первым человеком‑волком была несчастная Латона, изменившая свой облик из‑за происков ревнивой богини Геры. Она и ее дети обладали возможностью становиться то волком, то человеком. Между прочим, вам как поэту это должно быть особенно интересно…
— Почему? — прихлебывая кофе, поинтересовался я. Фармазон в углу тоже скорчил недоуменную гримасу.
— Да потому, что бог Аполлон, покровитель изящных искусств, одновременно был и покровителем волков, — многозначительно завершил Анцифер. — Таким образом, ваш брак с женщиной‑волчицей является просто подарком богов. С точки зрения древних греков, разумеется.
— Кончай язвить, Циля! Крути экскурс дальше, аудитория созрела. Твое здоровье, Лександрыч…
— Так вот… о чем это я? А, волк почитался народами Монголии и Турции. Чингисхан с гордостью называл себя сыном волка! В Китае во время затмений били в барабаны и пускали стрелы в небо, отгоняя небесного волка, грозящего проглотить солнце. У египтян существовал храм бога‑волка Упуата, что значит «открывающий пути». Чувствуете, как это многозначительно? Волчица вскормила своим молоком Ромула и Рема, основателей Рима. О значимости волка для древних викингов вам известно из личного опыта общения. В славянской культуре волк занимает такое же почетное место, как медведь или лиса, да еще и «служит службу» Ивану‑царевичу. У народов Кавказа убийство волка считалось грехом, по нему носили траур, как по человеку. В древней Европе существует множество легенд…
— О нет! — взмолился я. — Если мы хоть парой фраз будем отмечать каждую, мне действительно не придется сомкнуть глаз до утра. Вы ведь прочли уже больше половины? Так растолкуйте мне, какой способ борьбы с волчьим оборотнем самый результативный.
— Точно, точно, — поддержал уже буреющий Фармазон, слегка покачиваясь в своем уютном уголке. — Братан, кончай эту псевдонаучную, муторно‑фольклорную нудистику. Переходим к сути, ибо лишь она — истина, все прочее — детали и мишура. А истина, как известно, — в вине! Ваше здоровье…
— Фармазон, да вы пьяны.
— Ничего подобного! — праведно возмутился поперхнувшийся черт. — Не городи глупостей под руку… Утопить меня хочешь? Тьфу, враги… чуть не захлебнулся! Моя речь чиста и разумна, мысли доходчивы, образы просты, аллегории цветисты, аллитерации неизбиты, рифмы… Стоп! Это уже по твоей части, муж ведьмы с потрясающими асфальт стихами. За это надо выпить! Кто со мной? Что, совсем никого? Ну‑ну… как хотите… Вздрогнем!
— Не обращайте внимания, Сергей Александрович. Я сам вам все расскажу. Действительно, мы отметили два основных способа борьбы с волками‑оборотнями. К сожалению, они не дополняют, а взаимоисключают друг друга.
— Как это?
— Очень просто, — пустился объяснять Анцифер. — Если исходить из франко‑германского эпоса, то волков можно покорить словом Божьим. Знаменитый святой Франциск Ассизский именем Христа заставил волка‑людоеда полностью изменить свой страшный нрав, чем избавил от хищника население целого города. А святой Эрве из Бретани был слепым, и, когда волк загрыз его собаку, монах сумел убедить свирепого зверя стать его поводырем. Святой Остренберт из нормандского монастыря вообще возил на волке белье после стирки. Вот что способна сотворить истинная вера и смиренные молитвы!
— М‑м… не уверен, что я настолько праведен. Конечно, надо взять на вооружение и этот метод, но… Что у нас на второе?
— Циля, дай я ему расскажу! — снова влез неугомонный черт. — Не спорь, другой способ явно по моей части, и для тебя он все равно недопустим по целому ряду не зависящих от тебя же причин… Уф! Какая длинная фраза получилась. Ну, ты меня понял, да? Значит, так, Серега, вторым, и самым действенным, способом борьбы с оборотнями является серебряная пуля! Именно такой был застрелен огромный волк, поедавший детей. Его убил охотник из Шато‑Лэрмитаж, отлив три серебряные пули и начертав на них крест, да еще и освятив у настоятеля монастыря. Хотя сам храбрец впоследствии умер от нервного потрясения… Мрачная история, по‑моему, ее изрядно подредактировали святоши, но это сейчас не важно, главное — принцип! Причем не каждого оборотня было так легко поймать. На отлов знаменитого Жеводанского Людоеда король Людовик XV снарядил целый отряд драгун, а епископ Мандский презентовал десять тысяч ливров тому, кто убьет хищника. В конце концов зверя буквально изрешетили серебряными пулями, и его огромная шкура украшала королевские покои. Но сколько народу он перед этим угробил — страшно сказать… Так что, по идее, нет ни малейшей гарантии, что Сыч добровольно встанет на задние лапки и даст себя убить. Тут, кстати, есть еще один пунктик, который тебе как будущему охотничку не грех бы знать… Обрати внимание, Циля, на твоих глазах совершаю хороший поступок.
— Премного благодарен, — язвительно поклонился ангел. — Так я и поверил.
— Нет, вы слышали?! Какая наглость, а? Я тут в лепешку расшибаюсь, хозяина от верной смерти спасаю, свою голову забубенную сую прямо в петлю, можно сказать… А он мне не верит! Он нос воротит, благополучненький наш! Да ты хоть знаешь, какое у меня было тяжелое детство?! Родителей не помню, всю жизнь на побегушках, витаминов не хватало, на хлеб только своим горбом зарабатывал, игрушки — и те деревянные… Эх, Циля! Собака ты после этого, вот ты кто…
— Фармазон! — Я потянулся и отобрал у черта жалкие остатки орехового ликера. Разобиженный нечистый пустил пьяную слезу, и мне стало его жалко. — Не пейте больше. На сегодня уж точно хватит. Давайте я сделаю вам кофе покрепче, и мы спокойно договорим. Что там по поводу одного пунктика?
— Серега, ты вот мне… по‑человечески… объясни, че он так на меня взъелся? — все еще всхлипывая, забормотал несчастный. Недопитая бутылка сама собой перебежала с моего края стола на его. — Я ведь с ним… по‑хорошему! От души, от сердца… от чистого сердца, а он?
— Ладно, извините, — примирительно вздохнул ангел и собственноручно вылил остатки «Амаретто» в Фармазонову рюмку. — Теперь говори.
— Теперь… скажу! Вот вам самая секретная информация: если только старый Сыч хотя бы один раз укусит хозяина до крови — все! Хана… Наш поэт начнет мутировать в оборотня, и одним волкодлаком на земле станет больше. Это старый закон сохранения магической энергии. Короче, вы представляете себе, чего способен натворить волк‑оборотень, с выражением читающий взрывоопасные стихи? Он же станет подлинным проклятием человечества во всех Темных мирах! Вот… все сказал. Ну че, Серега, тебе решать…

* * *

Как видите, вопрос был более чем интересный. Конечно, я ни на грамм не надеялся убедить старого Сыча отказаться от преследований моей супруги одним Христовым именем. То есть произнести‑то такую фразу я произнесу, но вот результат… Заранее ясно, что никакого результата от этого не будет. Ну разве что он съест меня, предварительно выслушав. Почему бы оборотню и в самом деле сначала не насладиться проповедью, а уж потом и пообедать? Вполне допускаю, что у людей, ведущих праведный образ жизни и посвятивших себя служению Христу, получались и не такие чудеса. Однако моей кустарной самодеятельности явно будет недостаточно. Хотя… Анцифер активно убеждал меня, что это самый‑пресамый «христианский» способ обращения врага в друга. Он даже обещал подсказывать мне текст на ушко… Значит, полностью отказываться от этой идеи не стоит.
Предложения Фармазона насчет стрельбы серебряными пулями тоже довольно интересны. Стрелять я выучился в армии, с десяти шагов попадаю в горящую спичку. Если взять двустволку, со второго раза уж точно не промахнусь. Правда, есть загвоздка… Я никогда в жизни не стрелял в живое существо. По движущейся мишени — пожалуйста, а вот в настоящего зайчика или белочку, не говоря уж о человеке, — не приходилось. Получается, стрелок из меня, может, и неплохой, но вот охотник — бездарный. Если речь пойдет о том, чтобы выследить волка в густом лесу, взять на мушку и застрелить в прыжке… Боюсь, мои шансы совсем невелики.
— Ну и как?
— Что как? — не сразу сообразил я, Фармазон самым бессовестным образом отвлек меня от серьезных раздумий.
— Я имею в виду твоего пожилого конкурента, так мы его будем гасить или молитвами зубы заговаривать?
— Не юродствуй, нечистый дух!
— Ша, Циля… Я никого не хочу обидеть, я всех люблю и потому забочусь, не жалея издерганных нервов. Но он таки имеет что‑либо нам сказать или мы тут застрянем, как Лаперуз в одноименном проливе, а?
— Не торопи хозяина, — наставительно ответил ангел. — Видишь, Сергей Александрович обдумывает, как и какими святыми словами лучше начать обращение оборотня в истинную веру.
— Интере‑е‑есно карга пляшет… — возмущенно перебил меня черт, когда я попытался только открыть рот. — А с чего это ты взял, суслик‑альбинос, что он пойдет твоим путем?! Я сам ему скажу, какими словами надо обращаться к похитителю его жены: «ВДОХНИ ПОГЛУБЖЕ, ГНИДА, СВОЙ СЕРОВОДОРОД!» — и пулю промеж глаз.
Анцифер побагровел, сжал кулаки, но я успел вмешаться. Судя по тому, как часто за последнее время здесь затеваются драки, истинный зачинщик найден… Анцифер! Фармазон, конечно, его изо всех сил провоцирует, но уж если ты ангел — то терпи. Видимо, и ангельское терпение не безгранично…
— А ну, прекратите бардак, господа‑товарищи! Я внимательно вас выслушал и принял к сведению оба предложения. Думаю, имеет смысл опробовать и то и это. Что‑нибудь в конце концов сработает. А сейчас…
Меня прервала мягкая трель телефонного звонка. Это в час ночи?! Либо сэр Мэлори (если случилось что‑то экстраординарное!), либо…
— Да?
— Ты — покойник, поэт. Я вырву твое сердце и сожру на глазах твоей жены. Ты захлебнешься собственной кровью!
Я бросил трубку. Руки дрожали от ярости. Анцифер и Фармазон попритихли, они поняли, кто звонил. Скрипнула дальняя дверь… Наташа стояла у косяка в пестрой шелковой пижамке, — видимо, ее разбудил телефон.
— Кто‑то звонил?
— Да…
— Он… уже здесь? — догадалась она. Я шагнул вперед и обнял ее за плечи.
— Не волнуйся, любимый… Я ничего не боюсь. Просто… не ожидала этого так скоро. Вернее, ожидала, но почему‑то надеялась, обманывала сама себя. Что он сказал?
— Так… еще раз пообещал меня убить.
— А ты?
— А я ничего не ответил, повесил трубку, и все. Я займусь им завтра. Иди ложись…
— Не хочу. Пожалуйста, поставь чайник. Наверное, нам стоит поговорить.
— Садись.
Я пропустил жену на кухню и выразительно зыркнул на близнецов. Ангел и черт исчезли в мгновение ока. Правда, Фармазон почти в ту же секунду вновь материализовался в уголке у холодильника, видимо собираясь нас подслушивать. Но твердая рука Анцифера, появившись из ниоткуда, цапнула его за шиворот и уволокла в никуда. Сначала Наташа долго молчала, отвлеченно ковыряя ложечкой засахарившееся варенье, потом повернулась ко мне:
— Спрашивай. Ты ведь давно хотел об этом спросить?
— Да, наверное. Как получилось, что Сыч стал к тебе приставать? Где вы вообще познакомились?
— Он никогда не приставал ко мне. По крайней мере, не делал этого явно. Помнишь, когда я впервые показала тебе, как превращаюсь в волчицу, ты расспрашивал меня о других мирах? Мы называем их Темными. Потому что только там магия победила науку. Мы бегали в стае. Сыч был волком‑одиночкой, он не уходил далеко, но не подчинялся вожаку и не пытался дружить с остальными. Каким‑то образом он вычислил, что я — ведьма. В ту ночь… ну, когда у меня была кровь на губах… Наверное, ему удалось достать меня заклинанием. Я же ничего не помнила! Я до сих пор не могу поверить в то, что убила эту девочку… Этого не может быть!
— Не надо, успокойся.
— Нет, нет… все в порядке. — Она взяла чашку обеими руками, но пить не стала. — Когда ты сжег шерсть, меня вновь выбросило в Темные миры. Я была ужасно зла на тебя! А потом в Городе мы встретились со старым Сычом. Он подошел ко мне в кафе, представился, долго распинался о том, какая я замечательная, как он меня искал… Все это было ложью, я видела его насквозь. Но вдруг он сказал, что знает, где ты, и даже готов меня проводить. Вот тут‑то я купилась, как последняя дура! Он заколдовал мой томатный сок…
— Мерзавец! — невольно вырвалось у меня.
— Подлец! — воодушевленно поддержала Наташа. — Таким образом, он поразил меня в самое слабое место. Отставив стакан, я уже смутно понимала, куда и зачем мы идем. Он открыл портал и привел меня в какой‑то заштатный монастырь, где должна была состояться казнь. Я же тебя не узнала! Если бы ты не назвал меня по имени… тебя бы сожгли на моих глазах, а я… и пальцем бы не пошевелила.
По ее щеке покатилась слеза. Я почувствовал, что мой счет к этому маньяку неуклонно увеличивается. Он хотел, чтобы она видела мою смерть! Он обманул, опоил, заколдовал мою любимую женщину! Завтра же я возьмусь за дело и заставлю злобного психопата ответить за все.
— Теперь послушай меня. Анцифер и Фармазон вычитали мне основные методы борьбы с оборотнями. Я хочу узнать, где находится логово Сыча, пойти туда и дать ему бой! Больше мы не будем от него убегать. Я никогда никому не позволю даже косой взгляд в твою сторону…
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Не спорь!
— Я сказал — нет! Это ты не спорь. Есть вещи, которые мужчина обязан делать сам, если он мужчина, конечно. Один на один я буду беспокоиться лишь о себе, а если рядом будешь ты, то мне придется волноваться уже за двоих. Поверь, одному мне будет легче…
— Любимый, я… я же испереживаюсь тут за тебя.
— И все‑таки мне будет спокойнее, зная, что ты в безопасности. Ангел и черт меня не бросят, а уж против нас троих не устоит ни один оборотень. Так что жди меня дома. Обещаешь?
— Что? — сощурилась она.
— Что будешь сидеть дома и не будешь вмешиваться в наши мужские разборки.
— Я постараюсь… — Наташа чарующе улыбнулась и обняла меня за шею. — Раз уж ты так все решил, то завтра у тебя будет очень напряженный день. Нужно хоть немного поспать. Пойдем, я уложу тебя…
Короче, чай мы так и не допили. Прежде чем отправиться в спальню, я отключил телефон. Если Сыч еще раз захочет нам позвонить, у него ничего не выйдет. Итак, все должно решиться завтра. Одно меня беспокоило… Уж слишком легко моя дражайшая супруга пообещала не вмешиваться в это дело. Подобные уступки не в ее характере. Пожалуй, утром надо будет напомнить об этом построже… А, слова! Все равно ведь будет так, как она захочет. Что бы я ни делал, как бы ни возмущался, чем бы ни грозил — лишь распахнет свои бездонные глаза, хлопнет пару раз ресницами — и все. Куда девался мой праведный гнев? Я люблю ее…

* * *

Утром на кухонном столе меня ждала записка: «Солнце мое, завтракай сам. Я побежала по магазинам, у нас почти кончились продукты. На обратном пути зайду к парикмахеру, ну и еще кое‑куда по мелочи. К обеду вернусь. Пожалуйста, никуда не ходи без меня. Целую. Твоя лучшая в мире жена».
Пока яичница шипела на сковороде, я успел умыться, почистить зубы и достать из холодильника масло и сыр. Все‑таки хорошо, что теперь Наташа не «договаривается» с посудой и все можно делать самому, не опасаясь «вынужденного» травматизма. Как только я перешел к чаю, на кухню торжественно прошествовали Анцифер и Фармазон. Оба присели на табуреточки, но от завтрака отказались. Невероятный случай…
— Сергей Александрович, мы трудились всю ночь, но приготовили необходимое вам снаряжение. Вот, — ангел развязал принесенный мешок, — настоящая монашеская ряса образца конца шестого — начала седьмого века бенедиктинского фасона с капюшоном. Цвет коричневый, немаркий, подпоясывается грубой веревкой. Вот еще сандалии, очень простые, надежные, точно ваш размер. Плюс, естественно, молитвенник для обращения оборотня, с закладками на нужных страницах.
— Большое спасибо, Анцифер. Позвольте взглянуть поближе…
— Я тут сделал закладочки, в каком порядке читать. Не перепутайте! Сначала вот здесь, на странице двести сорок, со слов: «Прииде ко мне…», потом страница четырнадцать в конце, затем триста двадцать три, «Слово о неверующих», дальше сто тридцать пять, выдержка из Послания к Филистимлянам, она коротенькая… Ну и уже триста семьдесят, четыреста двенадцать, восемь, двести двадцать один — это даст возможность развить мысль и привести факты, а заканчиваете на четыреста пятидесятой странице псалмом «Славим Господа мы днесь…». Как видите, ничего сложного, главное, не перепутать.
— 3‑з‑м‑чательно! — Я едва не поперхнулся чаем. Если он и вправду надеется, что волк‑оборотень будет так долго слушать мое выразительное чтение… Либо Анцифер надо мной издевается, либо у меня катастрофический недостаток веры в Слово Божие. Посмотрим, что предложит нам лукавый бес…
— Сергунь, ты глянь, че я тебе притаранил. Во! — Фармазон с гордостью выудил из складок балахона огромный кремневый пистолет с двумя стволами. — Надежнейшая вещь. Тульская работа, отечественного производства. Вот в мешочке порох и пули. Не сомневайся, пули из настоящего серебра, освящены крестом и благословлены профессиональным батюшкой. Циля лично проверял, так что все без обмана. Если молитва не сработает, взводи курки и пали навскидку!
— Да он… тяжелый, как бабушкин утюг! — охнул я, пытаясь прицелиться из врученной мне «гаубицы». — Посовременнее ничего не нашлось?
— Ага. На оборотней, знаешь ли, с автоматом Калашникова еще никто не ходил! Надо следовать традициям.
— Ладно… как хоть он заряжается?
— Демонстрирую. Вот сюда, в дырочку, сыплешь порох, потом кладешь тряпочку, забиваешь палочкой, шомпол называется. Теперь бросаешь пулю, затем опять тряпочку и снова шомполом. С другим стволом поступаешь аналогично. Курок большим пальцем отжимаешь на себя, на эту вот полочку добавляешь еще щепотку пороха, и все! Увидишь террориста — целься в живот. Как нажмешь на спусковой крючок, «собачка» щелкнет кремнем, искры подожгут порох на полке, он в свою очередь — порох в стволе, и серебряная пуля навсегда избавит тебя от пушистого приставалы! Убойная сила — за пятьдесят метров. Быстро, удобно, практично. Вопросы есть?
— Есть! — уже с изрядной долей раздражения начал я. — Одна инструкция по зарядке этого допотопного «смит‑вессона» заняла добрых пять минут. На деле я буду возиться все двадцать. По‑вашему, Сыч, скрестив лапки, будет терпеливо ждать, пока я еще и выстрелю?!
— Ну, знаешь, — развел руками Фармазон, — нельзя требовать от жизни всего сразу! Никто и не говорил, что победить оборотня так просто.
— Поэтому вы решили максимально усложнить мне задачу?
— Че ты взъелся? Ну не будет Сыч тебя ждать, дураку понятно. Так отвлеки его чем‑нибудь.
— Анекдот рассказать или песенку спеть?
— Зачем? Молитву ему прочти, пусть призадумается. Вон Циля тебе сколько закладок напихал…
Я отодвинул чашку и, задумчиво качая головой, отправился в комнату переодеваться. В прихожей раздался звонок.
— Анцифер, взгляните, пожалуйста, кто там.
— Крысюк! — раздалось через минуту. — Сергей Александрович, похоже, к вам выбрался героический разведчик с депешей от генерала. Впустить?
— Естественно!
Крысюк серым призраком проскользнул в дверь. Для маскировки на нем был длинный плащ, широкополая шляпа и темные очки. Видимо, в таком «сумрачном» костюме он надеялся затеряться в толпе разнаряженной нечисти. Впрочем, чего гадать? Главное, что парень дошел.
— Письмос для шпионуса! Личнос в рукис! — по‑военному отчеканил он.
— Я шпионус.
В продолговатом конверте оказалась небольшая карта Города и адрес, дом Сыча был обведен красным фломастером. Еще там была короткая записка от Кошкострахуса Пятого: «Мой дорогойс шпионус! Я верюс в тебяс… Мыс готовыс оказатьс любуюс помощьс. Удачис и полнойс победыс над нашимс общимс врагомс!»
— Запискус нужнос уничтожитьс, — напомнил связной.
— Я ее потом съем. Можете быть свободны.
— Чтос передатьс генералус?
— Я иду на Сыча сегодня. О результатах доложу лично.
— Естьс! Я возвращаюсьс в штабс.
— Мой привет генералу.
Крысюк отдал честь и, осторожно выглянув за дверь, неслышными шагами стал спускаться по лестнице.
— Вот у нас и адресочек образовался, — довольно пропел Фармазон. — Сезон охоты на пожилых волков‑оборотней торжественно объявляется открытым!
— Он прав, Сергей Александрович, — мягко поддержал ангел. — Может быть, не стоит откладывать в долгий ящик, а завершить все до прихода Натальи Владимировны?
— Пожалуй, да. — Я пожал плечами. — Отправимся сразу. Фармазон, взгляните на карту. Это не очень далеко?
— Нет. Три квартала на север, а потом вниз, к старому кладбищу. Там целое пастбище маленьких домишек, номер мы знаем, так что найдем быстро. За пистолет тоже не переживай, я тебе его сам заряжу. Сейчас ровно десять, твоя благоверная обещалась быть к обеду, часа за три мы управимся.
— А откуда вы все знаете? — вдруг заинтересовался я.
Анцифер покраснел, но Фармазон лишь широка ухмыльнулся:
— Чего уж там… Вон записка на холодильнике валяется, Циля первым нашел, но ведь ничего интимного там нет, мы и прочитали.
Уже внизу, у подъезда, Анцифер попытался сбивчиво извиниться, я только махнул рукой. Какая, в сущности, разница, прочтут они мою корреспонденцию сами или я расскажу, когда сочту нужным? Оба являются равноценными половинками моей души, получается, что я скрываю что‑то от самого себя. Глупо… Когда мы проходили через двор, мне улыбнулась маленькая девочка из окна соседнего дома. Малышка была настолько хороша, что и я невольно улыбнулся в ответ.
— Словно ангел Божий, — сентиментально поддержал меня Анцифер. — Как все‑таки прав был наш Господь, утверждая, что Царство Небесное принадлежит детям.
— Цветы жизни! — умудренно изрек Фармазон. — Серега, ты еще о своих потомках не задумывался?
Девочка глядит из окошка ‑
За окошком едет рыцарь на кошке.
Или, может быть, на медведе…
Непонятно — куда он едет?
Может, хочет спеть серенаду
О любви с каштановым взглядом
И кудрями спелого лета?
Рыцари — такие поэты…
Если даже ловят дракона,
Говорят с ним о красе небосклона,
И загадывают гаду загадки,
И играют, простодушные, в прятки.
А потом они дерутся, недолго.
У драконов велико чувство долга.
И кончается весь бой — отпираньем
Душ, и дружбой, и взаимным братаньем.
Смотрит девочка в окно на балконе ‑
Едет рыцарь на крылатом драконе.
Тихо плачет позабытая кошка.
Все красиво…
Только грустно… немножко…
Вместо ответа я прочел стихотворение. На самом деле мы с Наташей очень хотели детей, но она логично утверждала, что любить мужчину и жить с ним — это одно, а воспитывать ребенка — несколько другое. Вот поживем с годик — посмотрим… Причина, конечно, была в ином. Просто она наверняка боялась, что на невинного ребенка может перейти ее страшный дар. Если жена — ведьма, стоит подумать, кого она может родить. Ладно, не будем о наболевшем…
— Какие замечательные строки, — тихо вздохнул Анцифер. — Вам действительно много дано.
— Ага, если бы его еще и печатали! Гонят ведь всякую шушеру, а тут настоящий поэт с хорошими стихами пропадает, можно сказать, в полной невостребованности… Где справедливость, а? Серега, с этим надо кончать. Вот вернемся в Питер, я за тебя возьмусь. Буду твоим литературным агентом… процентов за тридцать от гонорара. Скромная сумма по теперешним временам.
— Фармазон, вы — барыга.
— Сам Ты Пень.
— Чего? — не сразу уловил я. — Это вы мне?
— Не‑а, — замотали головами близнецы. — Мы не обзывались!
— Уважаемая Сам Ты Пень! — еще раз донеслось откуда‑то сверху. — Вы меня вызывали?
Мы трое наконец додумались взглянуть вверх. Прямо над нами, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, кувыркался улыбчивый китайский «динозавр».
— Мне очень приятна, что вы меня опять пригласили. Как говорится: «Друг мне в подарок принес золота несколько лян. Брошу на землю его, друга не брошу вовек!»
— Боцю… Я искренне рад вас видеть. Какими судьбами в наших краях?
— Как это? — не понял дракон. — Так ведь вы меня сами вызывали. Я все бросила и пришла!
— Я вызывал?
В ответ на мой беспомощный взгляд близнецы сдвинули брови и дружно хмыкнули:
— Не будешь читать все подряд!
Ясно, опять я виноват. Хотя… до логова Сыча нам не меньше часа топать, почему бы не сократить путь посредством перелета? Боцю уже зарекомендовал себя в борьбе с волками, может, его помощь и пригодится. Не прогонять же такого замечательного дракона, раз уж так получилось…

* * *

Мы летели над Городом, который я одновременно узнавал и не узнавал… На первый взгляд все было удивительно знакомо — кварталы, улицы, дома, и между тем все как‑то не так. Кремлевская стена охватывала гораздо большую площадь, справа от колокольни высился невероятно большой храм незнакомой архитектуры. Там же находилось историческое кладбище, где были похоронены самые известные горожане. Каждый памятник был настоящим произведением искусства. В уже знакомых зданиях оказывались не замеченные раньше пристройки и флигельки, магазинчики и кафешки, сауны и бары. Наверное, я много раз бывал здесь во сне, или Город действительно был тем извечным, живым и неповторимым существом, открывающим в душе каждого его личные тайные пристрастия и делающим все, чтобы заполнить этот вакуум в человеческом сознании. Город был идеален! Где‑то далеко в подсознании я понимал, что это лишь иллюзия, магическая картинка, но в такой обман слишком хотелось верить…
— «Вот эта улица, вот этот дом, вот эта барышня, что я влюблен», — хорошо поставленным голосом пропел Фармазон, тыча пальцем вниз.
Я невольно вздрогнул. Неужели он имел в виду мою жену? Нет… Мостовая, на которую мы опускались, была пустынна. Квартал действительно оказался очень старым, все домишки — одноэтажные, фонарные столбы — редкие и ржавые, заборчики — покосившиеся, тротуаров практически нет, везде лужи да остатки еще дореволюционной брусчатки. Помои, видимо, выплескивались прямо на улицу. Драные собаки встретили нас трусливым лаем из подворотен. Боцю одарил их десятифунтовым азиатским презрением. Я скатился вниз по крылу, удачно перепрыгнул прозрачную желтую лужу и махнул рукой близнецам:
— Пошли. Я так понимаю, именно этот дом нам и нужен.
— Все в точку, прибыли, куда следует, — подтвердил Фармазон. — Ты своего китайского попрыгунчика здесь на стреме оставишь? Или пусть нас в Шанхае подождет? Я бы предложил Шанхай, у них там замечательно готовят курицу с рисом и соусом из личинок красных муравьев. Вообще китайская кухня — это что‑то! Помню, еще в мою бытность студентом Енского университета…
— Довольно пустопорожней болтовни! — строго прикрикнул Анцифер. — Сергей Александрович, переодевайтесь, вам пора.
— А… он точно дома?
— Хороший вопрос… — Анцифер глянул через забор. — Записка на двери не висит, а на пороге свежие следы грязных ботинок ведут в дом.
— Боцю, — повернулся я к нашему дорогому другу, — у меня к вам большая просьба, вы располагаете свободным временем?
— Да, полным‑полно, вызывов нета, спешить некуда, а что вы там намерены делать?
— Охотиться, — пояснил я. — В этом бункере живет тот самый волк, что выдавал себя за вашего хозяина.
— Он опять пристает к принцессе Наташа?! — возмущенно вскинулся дракон, из его ноздрей поползли оранжевые струйки пара. — Пустите меня, я сама его съем с хвостом! Как писал незабвенный Ли Бяо: «Коль бешеный шакал грызет твою циновку, то хвост ему руби по уши! И не медли…»
— Вот именно об этом я и хотел вас попросить… Пока я буду выгонять его изнутри, вы не могли бы перекрыть негодяю пути для отступления? Надо держать под присмотром дверь и оба окна. Ибо если цитировать Шу Мяопуня, то: «Будь бдительным! Скорее Хуанхэ изгибы русла своего изменит, чем враг тебя врасплох ухватит за усы…»
— Никогда не слышала, но как просто и мудро сказана! — искренне восхитился любитель классической литературы, его глаза подернулись умиленной влагой.
На самом деле таких стихов, конечно, не существовало, как, впрочем, и автора. Я все придумал. Зная ритмику и размер, нерифмованные стихи можно писать на раз, ничего особенно сложного в этом нет. Главное — не впасть в плагиат, а уж великий Китай так насыщен разнообразными поэтами, что «изобретения» еще одного не заметит ни один специалист.
После недолгих споров близнецы заставили меня переодеться прямо на улице. Дракон раскинул крылья, и я спокойно поменял гардероб. Теперь на пороге дома старого Сыча стоял натуральный средневековый монах, в рясе, сандалиях, с молитвенником в одной руке и большим пистолетом в другой. От выбривания тонзуры я категорически отказался, ссылаясь на нехватку времени. Анцифер очень настаивал, но зачем мне эта лысина в тридцать лет?!
Потом Фармазон постучал.
— Чего надо? — хрипло спросили из‑за двери.
— А… э… чего нам надо? — несколько стушевался я, ангел и черт пожали плечами. Прямо сказать, что мне надо его убить?! — Гражданин Сыч, это я, Сергей, муж Натальи Владимировны, открывайте!
— Да пошел ты… — За дверью раздались удаляющиеся шаги. Я беспомощно оглянулся, к такому повороту событий мы не готовились.
— Серега, ломай дверь! Ломай, я тебе говорю, он же уйдет в другое измерение, и фиг его поймаешь. Ну‑ка пропусти, я первый, у меня большой опыт по взлому.
Фармазон с разбегу саданул дверь ногой, раздался противный скрежет, и дом оборотня «гостеприимно» распахнул нам свои объятья.
— Сереженька, отдайте мне пистолет и начинайте читать. Отдайте, отдайте, он вам только мешать будет. Вот так, теперь вперед…
Дом открывался длинным полутемным коридором, едва мы вошли, как сорванная дверь сама собой вскочила с пола и вновь закупорила вход. Магия! Ничего страшного, к этому быстро привыкаешь. Нас обступила полная темнота…
— Ну че? Подрожим здесь или пойдем дальше?
— Фармазон, не нервируй хозяина. А вы читайте, читайте, Сереженька, сейчас я дам свет.
Действительно, в то же мгновение нимб ангела озарил золотистым сиянием все вокруг. Я вгляделся в книгу… Главное, не перепутать, сначала страница
двести сорок.
— «Прииде ко мне, страждущие и болезные… — робко начал я, но, постепенно увлекаясь, читал все лучше. — …аки звери рыкающие по берлогам, тако и человеки, в их душах Бога нет…» Анцифер, а мы не рано начали? Никого же нет, я тут могу хоть целый час читать, а Сыч ничего не услышит.
— М… думаю, это не так важно… — призадумался мой светлый дух. — Ведь Слово Божье не может не оказывать своего чудесного воздействия. Вы продолжайте читать, несмотря ни на что…
— А… кто это?!
Прямо из стены на меня глянул беззубый череп с зелеными огоньками в глазницах. За спиной послышался торжествующий вой неизвестного животного, а дальше началось светопреставление…
— Читайте, Сереженька! Не останавливайтесь!
Со всех сторон на нас бросились ужасающие монстры. Шипящие змеи с раздвоенными языками и ядом, капающим с изогнутых зубов. Дикие звери с окровавленными клыками, безумно горящими глазами и бешеной пеной, клочьями падающей из разверстых пастей. Гнилостные уроды с визгливым смехом и ужасающими язвами на дебильных лицах. Мускулистые, медведеподобные гиганты, размахивающие зазубренными косами. Страшные девицы с роскошными обнаженными телами и пошлыми улыбочками, открывающими вампирский оскал.
— Да не введет нас во искушение, но спасет души наши… — старательно подсказывал бледный Анцифер, и я повторял его слова как можно громче, почти срываясь на крик. Чудовища останавливались в считанных сантиметрах от меня, изрыгая рев, вой, рык, ругань и проклятия. Однако молитвы белого ангела успешно удерживали их на этом расстоянии. Постепенно я даже успокоился и сам шел на них грудью, яростно распевая очередной псалом или акафист. Фармазон, так тот вообще ни капли не испугался. Среди страшных исчадий ада он чувствовал себя как рыба в воде.
— О, гляньте, какой песик! Одни зубки в четыре ряда, а челюсти как у нильского крокодила… Ух ты, карапузик улыбчивый… Один ам — и руки как не бывало! А ведьма… о‑о‑о!.. Вот та, рыженькая, с клыками и свиным пятачком, — какая грудь! Шестой номер! Застрелиться и не жить… Бугай неграмотный, а ты‑то куда прешь?! Спрячь зубы, вырву! Не заслоняй обзор, из‑за тебя такую телку на траверзе не наблюдаю… Е‑мое! Не, ну где ж они столько экспонатов понавыкапывали?! Жмурики, вы с какого кладбища? Не отвечай, челюсть падает, еще ногу себе отшибешь…
Коридор оказался бесконечным, мы шли и шли. Уроды и злобствующие твари по‑прежнему услаждали наш взор, ни разу не повторяясь и ни на минуту не прекращая хаотической атаки. Через час я уже перестал понимать, где мы, куда и зачем идем. Утомленный Анцифер дважды запинался в тексте, даже неугомонный Фармазон все реже критиковал достоинства встречаемых нами типов. Неужели дом Сыча был гораздо больше внутри, чем казался снаружи? У меня элементарно устали ноги. Глаза перестали что‑либо различать, кроме беспорядочного мелькания рычащих и ревущих монстров. Язык едва ворочался, но если бы мы хоть на секунду прекратили чтение святых писаний — все! Нечисть растерзала бы нас в мгновение ока. Но вот впереди забрезжил неясный зеленоватый свет, показалось что‑то вроде поляны в густом, дремучем лесу. Я едва держался, ангел безвольно повис у меня на плече… Монстры воспрянули духом и усилили напор. Уже на самой границе зеленой травы я почувствовал, что буквально валюсь. Жаль… нам не хватало каких‑нибудь полутора метров. Хотя не все ли равно, где меня разорвут на куски — на скрипучих досках пола или в шелковой мураве лесной поляны? Ноги подкосились… краем глаза я увидел, как Фармазон прямо за моей спиной прощается с едва сдерживающимися чудовищами:
— Спешу откланяться, друзья мои! Огромное спасибо за представление. Я под таким впечатлением. Просто нет слов выразить мой восторг вашими погаными мордами. Несомненно, встретимся в Аду на ближайшем карнавале. Итак, до скорого! — С этими словами мой черт низко поклонился, изо всех сил толкнув меня задом. Мы с Анцифером так и рухнули на… поляну! Рядом блаженно растянулся Фармазон. — Привал… Этот зоопарк не сможет переступить границу. Ну и фауны развелось в коридоре — шагу ступить негде! Эх, Серега, Серега… Вот кому сказать — и чего я с тобой вожусь? Подумаешь, ну съедят тебя, так меня к другому поэту прикомандируют, без работы не останусь… Че я в тебе такого нашел?
— Фармазон, — тихо попросил я, — заткнитесь, пожалуйста, и… спасибо…
Отдаю ему должное, пока мы с ангелом пытались отдышаться, едва стоя на четвереньках, наш верный черт бдительно шнырял вокруг, размахивая кремневым пистолетом. Лес дарил прохладой и хвойным ароматом, слышались уханье совы, далекий звериный вой и мягкий шум сосен над головою. Старого Сыча нигде не было видно… Впрочем, что я говорю? Если бы мы его видели, то это могло бы означать одно — смерть! В таком состоянии оборотень загрыз бы меня практически без боя. Ангел и черт не в счет, Анцифер предпочтет венец мученика, Фармазон тоже вряд ли сам нажмет на курок. Их дело — забота о моей душе, а не о моем теле. Поэтому, оклемавшись настолько, чтобы самостоятельно сесть, я привалился спиной к стволу дерева и попросил у Фармазона пистолет. Он охотно протянул его мне, предупредив:
— Не забудь взвести курок, снайпер…
— А… в смысле?
— Слушай, ну не надо ля‑ля! — Нечистый зыркнул на меня сердитым оком. — Я злой дух… Моя прямая обязанность — втравливать подопечного во всякие неприятности. Это мой священный долг! В телохранители я тебе не нанимался, так что взведи курок. Будешь ли ты жить или нет, ты Сыча укокошишь или он тобой пообедает — мне без разницы, понял? Да взведи же курки, дубина‑а‑а!
От его вопля я непроизвольно шелкнул «собачкой», и в ту же минуту из‑за кустов выпрыгнул волк. Спутать оборотня с обычным хищником просто невозможно. Глаза Сыча горели красным огнем, шерсть стояла дыбом, а торжествующее рычание грохотало сквозь оскаленные зубы. Он находился от меня в двух шагах…
— Сереженька, стреляйте! — тонко взвизгнул Анцифер.
— Ба‑бах!!! — Грохот выстрела заглушил яростный рев зверя. Когда пороховой дым рассеялся — волка на поляне уже не было.
— Кровь! — завопил Фармазон, тыча пальцем в траву. — Серега, ты его зацепил! Он ранен… Вставай сейчас же, супруг малосольный, мы его догоним!
— Значит… я попал?
— А то нет?! Жаль, конечно, что не одним выстрелом наповал… Но ведь ты у нас не сибирский охотник, для первого раза и это хорошо.
— Куда я его?
— Не знаю, в дыму не рассмотрел. Но не в окорок, это точно. По моему личному опыту, оборотень, словивший серебряную пулю в задницу, вопит иначе…
Откуда‑то издалека действительно раздавался озлобленно‑плачущий вой. Видимо, страшное кремневое оружие все‑таки сделало свое дело. Рядом тихо стонал Анцифер. Мы обернулись… Бедный ангел лежал навзничь, без сознания, бледный как полотно.
Черт бросился к нему первый:
— Циля! Циля, родной, вставай! Что с тобой, брательничек? Ты это… ты не
того?! Не смей! Не смей, слышишь! Че ж я тут без тебя один делать буду? Циля, Анцифер, Цилеруня… не бросай меня, а? Я виноват, заманил вас обоих, работа у меня такая, сволочная… Ну вставай же!
— Фармазон, успокойтесь, — попытался вклиниться я.
— Что? А ну отвали, рифмоплет несчастный!
— Но…
— Что «но»?! Ты думаешь, он мне не дорог был? Черное против белого, и все? Мелко меряешь, Серега! Да мы с ним, если хочешь знать… Он же для меня… Я ж за него глотку перегрызу, а ты…
— Не груби хозяину.
— А? — У Фармазона махом прекратилась истерика, лицо вытянулось, рот раскрылся, и в этот момент Анцифер с улыбкой распахнул свои голубые глаза.
— Все в порядке, Сергей Александрович? Не судите его строго, он у нас, к сожалению, трудновоспитуемый. Нужно еще немало кротости, терпения, смирения и доброты, чтобы хоть внешне привести его к человеческому облику. — Ангел сел рядом с окаменевшим братцем, крепко его обнял и даже расцеловал в обе щеки. — Спасибо за теплые слова, мой смуглый друг! Мы все почему‑то стесняемся искреннего проявления собственных чувств, хотя это так естественно, слава тебе Господи.
— Ну… Циля! Я тебе… это… припомню… — задыхаясь, выдавил Фармазон, по его пунцовым щекам катились крупные слезы.
Пряча улыбку, я повернулся к Анциферу:
— Мне удалось ранить Сыча. Вот следы его крови.
— Что ж, отступать некуда. Мы должны пойти по следу. Раненого оборотня нельзя выпускать в мир, от боли и ярости он начнет калечить всех. Собирайтесь, Сереженька, вам необходимо его догнать.
— Я готов. Только перезаряжу пистолет… Вообще‑то выстрел был один, из правого ствола, в левом заряд сохранился. Но на всякий случай следовало быть во всеоружии. Пока я возился с пистолетом, ангел шутливо рассуждал о моем сходстве с охотником‑пигмеем в джунглях, а «униженный» Фармазон напряженно сопел, развернувшись к нам спиной. Когда дело было сделано, я махнул ему рукой. Черт еще сильнее надулся, но занял свое законное место слева от меня. Кровавая ниточка капель четко выделялась на зеленой траве или широких серебристых мхах. Похоже, я всерьез зацепил Сыча, он теряет силы, и погоня будет недолгой. Особенный азарт меня не захватывал, как мы будем добивать зверя — представлять не хотелось. Хотя почему это мы? Я! Стрелять истекающему кровью волку в лоб или грудь придется именно мне, однозначно! Мы шли, внимательно оглядываясь по сторонам, вздрагивая от каждого шороха и в любую секунду ожидая нападения. Раненому оборотню нечего терять…
— Анцифер, я, кажется, забыл ваш молитвенник там, на поляне.
— Очень жаль… хорошая была книжка. Однако возвращаться из‑за нее не будем. Если нам удастся живыми выбраться из этой переделки домой, я вам таких штук десять подарю.
— И Фармазону одну.
— А ему зачем? — не понял ангел.
— В подарок, чтобы он на вас больше не обижался, — шутливо пояснил я.
— Это кто же там обижается?! Я, что ли? Да я с вами обоими просто разговаривать не желаю! Свалились на мою голову, сели и ножки свесили. Из квалифицированного черта какую‑то службу спасения устроили, — огрызнулся Фармазон, но в его глазах уже бегали искорки смеха. Лед обиды был сломан.
Мы стали говорить в полный голос, выпрямились, глядели вперед уверенно и смело. Где тут волки‑оборотни?! А ну, покажись! Муж ведьмы на охоту вышел. От него и его друзей просто спасу нет. Мы ощущали невероятный прилив сил, энергии, бодрости! Воспрянувший черт пытался даже затянуть какую‑то охотничью песню, когда мы наконец куда‑то пришли. Лес резко кончился, словно бы открывая скрытую низенькую избушку. Следы вели именно сюда.
— Давай, Серега, дави его, как таракана. Ни о чем не спрашивай — стреляй, и баста! Мы на тебя в окошечко полюбуемся.
Я кивнул и, поудобнее перехватив пистолет двумя руками, пнул ногой дверь. Из домика донеслись приглушенные ругательства.
— Сыч, выходи! Настало время раз и навсегда решить наши споры в честном поединке.
— Ну все, поэт… Ты сам напросился! Заскрипели засовы, и на пороге показался тот самый старик, что сидел со мной в монастырской тюрьме. Однако сейчас он уже не выглядел так безобидно. На вид ему было лет пятьдесят — пятьдесят пять, плечи широкие, ростом выше меня, голова перемотана бинтами, сам одет в дикие лохмотья, а глаза так и светятся бесноватым красным пламенем. Но хуже всего то, что в руках он держал классическую революционную трехлинейку с примкнутым штыком. Мой допотопный «оленебой» сразу показался тусклым и бессмысленным. Старик щелкнул зубами, я невольно отпрыгнул на два шага назад. Это меня и спасло… Выпад был по‑суворовски стремительным, длинный штык не дотянулся до моей груди на какую‑нибудь ладонь. Пока он прицеливался, я бросился назад, за угол избушки. Пуля ударилась в сруб рядом с моей головой, отколов крупную щепку…
— Серега, ну кто бы мог подумать — этот гад сопротивляется! Голову нагни… во, так и ходи скрюченным…
— Ребята, он опять пошел в штыковую, бежим!
— В общей сложности мы сделали вокруг избушки пять кругов. Старый Сыч опытно подкрадывался к нам и стрелял навскидку. Один раз пуля пробила мой монашеский капюшон, три прочих успешно улетели в «молоко». Видимо, глаз старого волка уже не был так остер, как раньше. Анцифер и Фармазон носились на подхвате, вереща как угорелые. Глядя на их скособоченные физиономии, я давился от хохота, наверное, поэтому не успевал всерьез испугаться. Хотя положение было совсем не «ах»… Потом удалось выстрелить и мне, но рука дрогнула, и серебряная пуля пропала даром.
— Что же ты мажешь, ворошиловский стрелок?!
— Да… вы бы сами побегали с такой «дурой» целый день, — на ходу огрызнулся я. — У меня уже руки от нее отваливаются.
— Ну так брось! — продолжал возмущаться Фармазон. — Рви на груди тельняшку и не дай ветерану промахнуться. Ложи‑и‑сь! А‑а‑а… попал, гад… помираю!
Черт картинно схватился руками за «простреленную» грудь и повалился в траву. В ярости я пальнул из другого ствола и… кажется, зацепил. Старый Сыч, волоча ногу, скрылся в избушке.
— Фармазон! Что с вами? Как же так…
— Тяжко мне, Серега, — закатывая глаза, тихо пробормотал темный дух, — сразила меня вражья пуля… Эх, не успел вас с супругой счастливыми увидеть.
— Фармазон!
— Не надо слез… За правое дело умираю! Дай руку мне, боевой товарищ… Поклянись, что отомстишь за меня! Где ты? Ничего не вижу, в глазах темно…
— Фармазон! — едва не плача, взывал я, но на мое плечо успокаивающе легла прохладная ладонь белого ангела. Глаза Анцифера были удивительно спокойны.
— Сергей Александрович, не будьте так наивны, в самом деле. Мы же — духи, нас нельзя убить. А ты вставай, лукавый бес! Нечего тут греческую трагедию разыгрывать, Софокл доморощенный…
Я опешил. «Умирающий» Фармазон скорчил рожу, показал братцу язык и бодро вскочил на ноги.
— Какой ты все‑таки циник, Циля! (Прости за каламбур.) Сострадания в тебе ну ни на грамм, а еще ангел называется…

* * *

Пока близнецы бдили с двух сторон, я торопливо перезаряжал пистолет. Благо пороху хватало и пуль оставалось еще штук шесть. Оборотень уже дважды ранен: в ногу и голову. Я умудрился не потерять ни капли крови, значит, несмотря ни на что, шансы на победу есть. Сыч сидит в долине, не высовывая носа, как его оттуда выковырять, пока не ясно. Может, поджечь, к чертовой матери? Фармазон одобрит, но вот Анцифер… Он скорее сам шагнет в пламя, чем позволит мне подобный поступок. Что же еще? Попробовать выбить дверь ногой и вкатиться внутрь на манер спецназовцев в крутых боевиках, а там поливать автоматным огнем все, что шевелится… Ну, во‑первых, у меня нет автомата, а во‑вторых, из того, что есть, особенно не «наполиваешься», в‑третьих, у меня это вообще не получится. В таких командах ребята тренируются не один год, а у меня за плечами, кроме гандбольной секции и непыльной службы в армии, ничего особенного нет. Как‑то выманить его? Выйти якобы безоружным с поднятыми руками, а когда оборотень расслабится, неожиданно выхватить из‑за пазухи пистолет и… Глупости! Видимо, война все‑таки не мое дело. О, идея! А может быть, прочесть стихотворение, да такое, чтоб у негодяя весь дом вверх дном перевернулся?! Хорошо бы, только у меня ничего нет на эту тему.
— Что пригорюнился, герой‑одиночка?
— Пытаюсь размышлять о всевозможных методах извлечения нашего коварного врага из его законной избушки.
— А че тут думать? Тебе же не диссертацию писать. Зови его сюда и бей по зубам, как появится.
— Фармазон, но Сыч не глупее нас и с повторным ранением на честный бой не выйдет. Да и бой получается как бы уже не очень честный, я‑то даже не поцарапан.
— Неужели? — удивился черт. — Ну, раз ты такой щепетильный, разбегись и бодни с размаху вон то дерево. Сотрясение мозга я тебе гарантирую… Но уж пойдешь на врага, едва шевеля ногами, с окосевшим взором, с нескоординированными движениями и обильным потоотделением. Устраивает? Все честь по чести…
— Сергей Александрович, он прав. Поверьте, даже при двух ранениях силы оборотня почти втрое превосходят ваши. Я бы порекомендовал залечь в засаду и ждать, пока он выйдет.
— А если он так и не появится?! — воспротивился Фармазон. — Если у него в избушке продуктов на три года, медикаменты, хорошие книги и туалет финского качества? На фига ему выходить? Да мы здесь всю неделю по кустам маскироваться будем, пока не завшивеем, а он там — сосиски трескать и ждать, пока нам не надоест. Штурмовать надо!
— Вот сам бы и шел! — в свою очередь взорвался я. — Тоже мне нашел революционного матроса, штурмующего Зимний. У меня для этого ни сил, ни опыта, ни приличного оружия — ничего нет!
— Храбрость города берет… — начал было нечистый дух, но подумал и умолк. В некотором молчании мы напряженно всматривались в силуэт неприступной избушки.
— Штурм исключен, — наконец решил Анцифер.
— Выманить надо собаку страшную, но как? Косточку предложить или кошку с бантиком выпустить?
— Может быть, мне его… разозлить? — предложил я. — Ну, в смысле оскорбить как‑нибудь витиевато, чтоб проняло! Он, кажется, не слишком уравновешенный тип, может потерять голову и броситься…
— Вообще‑то да… — признали близнецы. — Периодически дедок совершает необдуманные поступки, может, и в этот раз повезет.
— Тогда рискнем!
— Только не матом, — строго предупредил Анцифер.
— Почему? — встрял Фармазон. — Это ограничивает наши лингвистические возможности.
— Все равно не надо. Грязно это. И потом, мат очень обижает Богородицу Деву Марию, не стоит лишать себя ее постоянного заступничества, ибо именно она помогает разлученным сердцам.
— Хорошо, — мягко согласился я. Все равно материться так, чтоб это завораживало, я не умею, а просто и обыденно — не люблю. Будем оскорблять Сыча самым интеллигентным образом.
— Мы заинтригованы… Просим, просим! — деланно зааплодировал нечистый дух. — Уж вы оскорбите его там как следует, пусть он покраснеет, шалун нехороший…
Вот под такие подбадривающие выкрики я пошел вперед и стал перед дверью, держа оружие наготове. Потом набрал полную грудь воздуха и… призадумался. Как начать? Некоторый опыт по ведению диспутов у меня был, а вот по оскорблению оппонента — нет… По идее, должна существовать какая‑то схема, вроде плана школьного сочинения: вступление, завязка, основной вопрос, раскрытие темы, факты, цитаты, доказательства, общее резюме и выразительная концовка. Кажется, так? Хм, будем импровизировать:
— Сыч! — Очень хорошее вступление… Прямолинейное! — Я хочу высказать все, что я о вас думаю. (Эта завязка тоже впечатляет, да?) Почему вы преследуете мою жену?! (Это, естественно, основной вопрос, теперь развитие темы.) Мне кажется, что вы серьезно больны. У вас явные психические сдвиги. Мало того, что вы оборотень, так еще и с тараканами в голове. Волк‑шизофреник, вот вы кто! (Факты? Да сколько угодно!) Преследование замужней женщины, не дававшей вам для этого ни малейшего повода. Грязное нападение на меня в монастыре, попытка откусить руку в Валгалле, стрельба из винтовки с трех шагов, и мимо! (Факты сумасшествия налицо. Цитаты?.. Сразу и не вспомнишь.) Ума нет — считай, калека. Если человек дурак, то это надолго. Какой светильник разума угас! Какое сердце биться перестало… (Минуточку, это вроде бы из другой оперы?!) Будь у вас мозги, а не то, чем гордится Винни‑Пух, вы бы давно оставили в покое меня и Наташу. (Как помнится, это доказательство от противного.) Раз вы так не поступили — вы псих! (Это уже резюме. Кратко, выразительно, бескомпромиссно. Теперь концовочку.) На прощание позвольте дать один полезный совет: приставая к женщине, помните, у нее может оказаться муж. И горе вам, если он окажется мужем ведьмы
Я остановился. Все… убил на месте, пригвоздил к позорному столбу, осрамил навек перед потомками. Впрочем, по скептическим взглядам близнецов понял — они явно не разделяли моего мнения. Но вот дверь заскрипела, и на пороге избушки возник пепельно‑серый волк. В правом ухе здоровенная дыра от серебряной пули, левая задняя лапа залита кровью, но в глазах та же непримиримая ненависть.
— Ты оскорбил меня!
Мы все трое облегченно вздохнули, значит, все‑таки получилось.
— Теперь ты умрешь страшной смертью! Я, улыбаясь, пожал плечами, демонстративно покачивая пистолетом. Сыч запрокинул голову, и короткий переливчатый вой заполнил поляну. Видимо, в этот момент мне и стоило его убить, но… Когда со всех сторон ему ответил слаженный волчий хор, было уже поздно. Из‑за деревьев показалась вся стая! Не менее полусотни здоровенных серых хищников пришли на зов вожака принять участие в его пире. Главным блюдом планировался я… Бр‑р‑р. Оборотень торжествующе захохотал…
— Серега, на дерево, быстро! — командирским голосом взревел Фармазон, хватая меня за руку.
Мы трое пулями бросились к ближайшей сосне, чьи обломанные сучья расположились не так высоко от земли. Ангел и черт мгновенно взлетели наверх, а волки уже кинулись ко мне. С великого перепуга я нажал на оба курка! Грохот выстрела на мгновение ошеломил зверей, и я почти успел влезть… Почти, потому что один матерый волчара таки схватил за полу рясы. Близнецы, упираясь, тянули меня наверх, волк — вниз, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы высокая серая волчица с размаху не ударила зверя в плечо. Он отлетел в сторону с куском ткани, вырванным из рясы.
«Это Наташа!» — осенило меня.
— Они разорвут тебя… Скорее к нам, любимая! Волчица подпрыгнула вверх, стараясь зацепиться передними лапами за ветку. Я схватил ее за химон, Анцифер — за ухо. Фармазон — за хвост… В общем, объединенными усилиями мы успели втащить мою жену за секунду до того, как волчья стая взяла нашу сосну в самое плотное кольцо. Вот уж влипли так влипли…
Все четверо мы сидели рядком на толстом удобном суку. Я придерживал Наташу, Анцифер и Фармазон резко уменьшились в размерах и тихо переругивались о чем‑то своем. Волки внизу скулили от обиды, но прыгать не рисковали, чувствовали, что у меня в руках серьезное оружие.
— Любимый, ты был великолепен! — Волчица неожиданно лизнула меня в нос. — Я просто любовалась тобой, особенно…
— Особенно когда я, подхватив под мышки ангела и черта, путаясь в длинной рясе, наматывал круги вокруг избушки твоего поклонника с пролетарской винтовкой! Не смейся… Как ты вообще сюда попала? Мы же договаривались, ты обещала… и потом, твоя записка…
— Счастье мое, ну что мне делать, если я освободилась раньше? Мне было скучно сидеть дома, вот я и решила навестить тебя. Приехала на трамвае, гляжу: поперек улицы разлегся наш старый знакомый. Мы с ним немного побеседовали, и я пошла.
— Куда?
— В дом.
— Но… весь коридор полон нечисти, мы едва прорвались. Если бы не молитвы Анцифера, от меня не оставили бы и сандалий!
— Фу! Мелочи какие… Подумаешь, два‑три десятка безмозглых монстров? Я
вежливо попросила Боцю, и он любезно дунул пламенем на всю длину коридора. Реву было‑о‑о… После второй порции пламени я спокойненько дошла до леса. Меня никто не беспокоил, ну разве что запах паленой шерсти…
— Представляю, как себя чувствуют бедненькие монстрики, — покачал головой я. — Милая, а когда возвращаться будем, эта разобиженная компания не будет настаивать на реабилитации?
— Не важно, — отмахнулась она, — главное, что я успела перекинуться в волчицу и прибыть как раз к началу твоего пламенного выступления. Какой пафос, какая дикция, какой энергетический эффект воздействия на слушателя!
— Ты издеваешься?!
— Я тебя люблю! — Волчица еще раз лизнула меня в нос и привалилась плечом.
— Сергей Александрович, извините, что отвлекаем от обсуждения чисто семейных проблем, — пропищал маленький ангел, ненавязчиво встревая в разговор, — но вам не кажется, что пора как‑то действовать?

* * *

Старый Сыч вновь скрылся в избушке и, появившись через минуту в человеческом виде, созвал к себе всех волков и устроил экстренное совещание. Им тоже следовало поломать голову, как с нами быть. Сидим высоко, спускаться не намерены, да еще и вооружены — у меня пистолет (пара‑тройка пуль уж точно еще есть). Жена‑ведьма рядышком — сунула холодный нос мне под мышку и смотрит ласково теплыми желтыми глазами. О том, что в запасе имеются два суетливых духа, черно‑белый оттиск моей души, волки тем более не догадываются. Конечно, самое разумное для нас — плюнуть на все и очертя голову броситься в неожиданный… побег! Хотя я, например, даже близко не представляю, в какую сторону. Наташа должна знать, волчица все‑таки… Но убегать, оставив в тылу недобитого врага?! Нет, ничего не выйдет, вся эта затея с самого начала обречена на провал, они нас догонят. О последствиях лучше не думать, стошнит…
— Наташа, как ты полагаешь, чем нам сейчас стоит заняться?
— Как, прямо здесь?! — Глаза волчицы восторженно округлились.
— Н‑нет, я не это имел в виду, — покраснел я.
— А что? — игриво прошептала жена, томно покусывая мое ухо. — Пусть они все передохнут от зависти…
— В другой раз, любимая. Я думаю, как нам избавиться от Сыча, прогнать волков и вернуться домой.
— Застрели его! Ты ведь не промахнешься на таком расстоянии?
— Наверное, нет, хотя это не очень похоже на призовую стрельбу в досаафовском тире. Если я попаду — остальные волки уйдут?
— Не знаю… Честно говоря, вряд ли… Но они вполне могут разбежаться по кустам и…
— Ждать в засаде, пока мы спустимся? — докончил я. Наташа кивнула.
В любом случае следовало рискнуть. Я начал в очередной раз заряжать оружие, теперь это получалось гораздо быстрее. Потренируюсь еще и буду управляться с обоими стволами за пять минут. Вот незадача… В мешочке почти кончился порох. То ли я чересчур щедро его набивал, то ли где‑то просыпал во время всей нашей беготни, неизвестно… Хватило лишь на одну полную перезарядку, да еще одна, последняя, серебряная пуля оставалась как сувенир на память. Старый Сыч все еще продолжал совет стаи, когда я прицелился и громко крикнул:
— Руки вверх!
Наверное, это выглядело глупо… Не стоило его предупреждать, старик вскинул руку, и вся стая серых волков бросилась на нас. Я выстрелил! Когда дым рассеялся, Сыча среди волков уже не было. Серые хищники, уперев передние лапы в ствол, вновь взяли в окружение нашу бедную сосну. Судя по всему, стрельбы они больше не опасались…
— Наташенька, а почему бы тебе пока не превратиться в человека?
— В принципе, можно… Вот только платье я оставила у границы коридора, на гвоздике. Сидеть голышом на сосне не очень приятно, кора шершавая и вся в смоле.
— Тогда не надо, — торопливо согласился я. В этот момент самый крупный волк вдруг без предупреждения прыгнул вверх, целясь на мою ногу. Я вовремя
успел ее поджать и огрел хищника пистолетом по лбу. Зря… Сам чуть не свалился и пистолет из рук выпустил. Волки, словно все понимая, тут же выкопали ямку и, затолкав в нее мое оружие, быстренько засыпали землей. Вот и говори после этого, что у животных нет чувства юмора. А дверь домика раскрылась, вновь явив нам вид перебинтованного оборотня. На этот раз я угодил ему в плечо. Старик был бледен от ярости и потери крови, но, между прочим, тащил с собой здоровенную двуручную пилу. Волки встретили его радостным воем.
— Серега, Серега, нас что, спилить собираются? — встревоженно забегал по суку бледный Фармазон.
— Не нас, а сосну. Мы просто упадем, как шишки, — вежливо пояснил я. Наташа глянула искоса, вспомнила, с кем я могу разговаривать, и промолчала, — Так дело не пойдет! Я неизвестно где, в лесу дремучем пропадать не намерен! Ты нас сюда затащил?! Вот теперь бери пистолет и защищайся.
— Но, Фармазон…
— Никаких «но»! Знать ничего не желаю! Я требую, я протестую, я… Не хочу, чтобы меня съели‑и‑и!
— Ну чего ты пристал к человеку? — укоризненно вмешался Анцифер. — Смерть не страшна, не нам с тобой ее бояться, тем более при даме…
— При этой… пушистой, что ли?! Нашел даму, извиняюсь за выражение…
— А я тебе сейчас за Наталью Владимировну как дам!
— Не надо! — Черт мгновенно поднял руки на манер пленного фашиста. — Гитлер капут! Айн, цвайн, сдаюсь, руссиш зольдатн… Шутки в сторону, если он не хочет спасать нас, если ему наплевать на себя, то хоть о жене‑то он подумал?
— Фармазон! — Теперь уже я, всерьез обидевшись, вмешался в их спор. — Прекратите меня терроризировать и не поднимайте панику. Что я сейчас могу? У меня даже пистолета нет…
— А зачем ты его выбросил?
— Я? Я его уронил!
— Подожди, любимый. Здесь что, кто‑то подозревал, будто ты сделал это нарочно?! Покажи мне этого мерзавца!
— Наташенька, но он же все равно невидимый…
— Ничего, ты мне просто пальцем ткни, а уж я ему…
— Эй, братва!.. Да вы чего?! — опешил бедный черт, осторожно отступая по ветке к краю. — Вы че, все против меня? Да мы ж с вами вместе кровь проливали, один кусок делили, одну баланду хлебали, по одной кривой дорожке шли… За что ополчились, братва? Козлом я отродясь не был, в стукачи да в шестерки не нанимался, петухом и падлой никому не становился, у своих не крал, не гнилофанил, перед начальством не выслуживался, за что такие попреки?!
Мы пристыдились и опомнились. В конце концов, он прав, все сидим в одной луже. Надо собраться и… в общем, что‑то сделать.
— Пилит, — доложил Анцифер, глянув вниз. Старый Сыч, весь перевязанный, как египетская мумия, яростно орудовал инструментом. Я‑то наивно считал, что работать длинной двуручной пилой в одиночку практически невозможно, но звериная сила оборотня делала свое дело. Сосна, конечно, толстая, в два моих обхвата, провозится он до вечера, может, и выдохнется, как знать… А если нет? Я по природе оптимист, однако в этом случае требовалось проявить трезвый взгляд на вещи.
— Любимая, а ты не могла бы сотворить здесь… ну, например, лесной пожар.
— Что я, дура ненормальная?! — обиделась волчица. — Ты представляешь, сколько гектаров леса надо уничтожить, сколько деревьев, трав, неповинных зверюшек должно погибнуть, пока пламя загонит Сыча в угол? Да и то не факт. Он же оборотень, это только у животных панический страх перед огнем, а человек вполне может спастись.
— Понятно… Значит, наводнения, землетрясения, извержения вулкана и цунами тоже исключены.
— Абсолютно. Придумай что‑нибудь менее громоздкое.
— Че тут думать?! Отстреливаться надо! Я тебе зачем пистолет дал? Коллекционная вещь, между прочим, в краеведческом музее одолжил… Не думал, что ты будешь так безалаберно обращаться с антиквариатом. А еще культурный человек… внешне.
— Фармазон, чего вы от меня хотите?!
— Да уж не разговоры разговаривать. Короче, лезь вниз, выкапывай трофейный браунинг, заряжай и, не сходя с места, пристрели вон того трудолюбивого кретина из кружка «Умелые руки». Он же всю сосну так изуродует, куда экологи смотрят?!
— Ну, бес лукавый, ты и обнаглел… — тихо, с расстановкой протянул Анцифер. — Ты на что же хозяина толкаешь? Да ведь он там один и минуты не продержится.
— Прыгнул, раскопал, взял, опять прыгнул — по моим расчетам, на все про все сорок пять секунд. Вполне может уложиться, — невозмутимо парировал черт.
— Сволочь ты!
— Ого! Да с каких это пор ангелы так выражаются?!
— А вот с тех самых. Взял бы да сам за своим пистолетом и слазил.
— А что, я его ронял?
— А он никому, кроме тебя, и не нужен. Сергей Александрович с супругой решили последовать моим советам и разделить участь первых христианских мучеников, растерзанных зверьми.
— Хватит спорить! — вклинился я. — Все равно ничего не выйдет. Даже если я верну пистолет, порох весь вышел. Но и вы, Анцифер, не спешите записывать нас в Рай, мы еще здесь погулять намерены. Никто на тот свет не торопится. Я что‑нибудь придумаю…
Тупо звенела пила. На зеленую траву сыпались опилки. Голодные волки следили за нами с неослабевающим гастрономическим интересом. Где‑то далеко вновь раздался звериный рев.
— Кто это? — автоматически спросил я.
— Медведь, — ответила Наташа. — Родной мой, я знаю, что ты этого не любишь, но, может быть, все‑таки рискнуть?
— Конечно. Я очень надеюсь на как можно более эффективное применение твоей магии. Ты ведь у меня ведьма.
— А ты мой муж. Сереженька, я не представляю, что сделать с волками. Ну, максимум десяток я могу охватить заклинанием… На Сыча воздействовать невозможно, он у себя дома. Давай все‑таки ты…
— Я?
— Ты. Ты, милый… Ты ведь у меня не абы кто, а муж ведьмы! В тебе заключена страшная сила. Помоги нам, пожалуйста.
Я обнял волчицу за шею, ткнулся лбом в лоб и попытался улыбнуться. Она так в меня верит… Какой же мужчина сможет устоять перед таким доверием? Что‑то включилось у меня в голове. Рев, медведь, волки… Медведь!
— Хорошо, любимая, я попробую. Еще некоторое время я вспоминал начало, а потом стал читать медленно и плавно:

Как стук колес вычерчивает ритм,
Как сердца стук подобен четкой дроби
Ночных копыт…
Извечный алгоритм,
Воздвигнутый над чередой надгробий
Живых существ, украсивших мой путь, ‑
Мужчин и женщин, лошадей и кошек,
Собак и птиц…
Их хочется вернуть,
Но тени так бесследно тают в прошлом.
Я одинок…
Пылает на плечах
Багряный плащ.
(Сиреневый?
Пурпурный?)
В моих глазах, как в доменных печах,
Дымится пепел погребальной урны.
Скулящий страх калечит души жертв,
Шагнувших в этот круг без покаянья.
Прожорливая выверенность жерл,
В моем лице нашедшая призванье ‑
Сминать, как лист лирических основ,
Судьбу и жизнь, прощенье и разлуку,
И детский смех, и радость чистых снов,
И мертвых клятв возвышенную муку.

На этой строке из‑за деревьев на поляну шагнули семеро мохнатых гигантов. Я отродясь не видел медведей такого ужасающего размера. Не обращая ни малейшего внимания на остолбеневших волков, они рядочком сели перед нашей сосной, внимательно прислушиваясь к каждому слову. Я никогда не читал перед такой внимательной аудиторией. Главное было не потерять ритм и не сбиться.

Я чувствую свой страшный, черный дар
Всей яростью обугленного мозга.
Я рвал зубами вены, но пожар
Моей крови был безразличен звездам.
Я принял паству.
Выбирая ночь,
Когда медведи понимали слово
И искренне старались превозмочь
Звериной волей волю рук другого,
А именно — мой жесткий произвол,
С которым я удерживал их страсти.
Дивились Рыбы, Скорпион и Вол
Моей незримой и врожденной власти.
Пастух медведей!
Выжженный на лбу
Извечный титул…
Вызов вере в небо,
Вселенной, раздувающей клобук,
И Року, обесцветившему небыль!
Я противопоставлен был всему
И был бы мертв при первом же намеке
Готовности ‑
Приветствовать ту Тьму,
Что отнимает травяные соки
У заспанной поверхности земли…
Поверьте, что слова с заглавной буквы
Меняют смысл, переродясь в пыли
В самшит и кипарис
И бук..
Вы
Напрасно попытаетесь понять
Урок друидов.
Каменные руны
Не обратят затертый разум вспять
И не затронут выцветшие струны.
Медведи спят.
Ущербная луна
Дарует серебро косматым мордам.
В мои виски крадется седина
Неторопливым матовым аккордом.
Как хочется уснуть…
Закрыть глаза,
Увидеть поле, полное ромашек,
Где над ручьем кружится стрекоза,
А в небе бродит облако‑барашек.
Вот в этот мир хочу шагнуть и я,
Продолжив путь по кромке алой меди
Заката.
В те запретные края,
Где светится Арктур — Пастух медведей…

Когда я закончил, медведи зааплодировали. Вы не поверите… Они встали на задние лапы и старательно захлопали, выражая свое удовольствие дружественным урчанием. Сыч, при первом же появлении хозяев леса спрятавшийся за сосной, не делал даже робких попыток вернуть свою пилу. По‑моему, от страха он и дышал‑то через раз. Волки наверняка были более храбрыми зверьми, они быстрее пришли в себя, раздраженно подвывая и порыкивая. Мишки вновь сели на свои места, а самый большой направился к нам. Он встал перед сосной, вытянул вперед лапы — ни дать ни взять заботливая мамаша, снимающая маленького сыночка с дерева.
— Любимая, побудь здесь и… не волнуйся за меня. Я спрыгнул вниз, медведь ловко поймал меня огромными лапами и прижал к своей груди, не опуская на землю. Нежно покачивая, он смотрел на меня добрыми карими глазами, притоптывая на месте. Густая шерсть на его груди щекотала мне нос, я сморщился и улыбнулся. Медведь в ответ тоже осклабился от уха до уха, демонстрируя в улыбке впечатляющие клыки. Потом он обернулся к своим сородичам, добродушно подтвердив:
— Это он!
Медведи поддержали его дружным ревом. Волки ответили раздраженным воем.
— Мы давно ждали тебя, Пастух. Пойдем… Если ты голоден, мы накормим тебя, если болен — вылечим, если тебе нужна помощь — только попроси!
— М… А, собственно, с кем имею честь?.. — замялся я. Не то чтобы меня как‑то беспокоил вид говорящего медведя, всякого уже насмотрелся, но что‑то слегка напрягало. Возможно, моя поза. В смысле — мое положение. Трудно ощущать себя пастухом или пастырем огромных зверей, которые тетешкают тебя на ручках, словно младенца.
— Меня зовут дядя Миша, — скромно ответил медведь.
— А по отчеству?
— Можно без отчества. Ты ведь наш Пастух, тебе достаточно знать имена. Я представлю всех, они все ждут.
— Эй! Эй, минуточку, не так быстро! Я здесь не один и не могу бросить своих друзей.
— А где они? — не понял медведь. — Тут только волки кругом, так они с нами не дружат. Еще человек прячется за сосной, но он злой и жадный.
— Вон, волчица на дереве, — пояснил я, — это моя жена, ведьма Наташа. Есть еще ангел Анцифер и черт Фармазон, только они невидимы.
— Хорошо, как скажешь, — пожал плечами дядя Миша. — Ты и твоя жена поедете на мне, а остальные будут плясать.
Я кивнул.
— Я лично плясать не намерен! — грозно проверещал Фармазон, мгновенно оказавшийся перед моим носом. — Тоже мне нашелся заклинатель крупных хищников… Это ты для лопухов дрессировщика гималайских медведей изображай, а я‑то тебя как облупленного знаю!
— Можете остаться здесь. Лично мне кажется, что медвежья пляска — это некий праздничный ритуал и ничего зазорного в нем нет. Анцифер же не протестует?
— Протестую, — неожиданно сухо вставил белый ангел. — Вполне возможно, что вся эта затея — древний языческий ритуал, и, как представитель истинной веры, я в нем участвовать не могу.
— Глупости! Я только что нашел самый безболезненный способ всеобщего спасения, а вы мне тут истерики устраиваете. Не нравится — сидите на ветке, мы с Наташей идем в гости. (На самом‑то деле для участия в пляске требовались исключительно медведи, но уж очень хотелось пошутить. А то только они надо мной издеваются.)
— А мед будет? — тихо вздохнули близнецы.
— Мед будет? — переспросил я у своей мохнатой няньки.
— Хоть залейся! — пообещал дядя Миша. — У тебя, видать, с головой что‑то, разговариваешь сам с собой. Но не сомневайся, мы тебя медком быстро вылечим.
— Спасибо, — кивнул я. — Наташа, пойдем.
— В таком виде? Нет, любимый, так я никуда не пойду.
— Но… не оставаться же здесь. Нас пригласили в гости. Она стесняется, — пояснил я, — в шкуре волчицы идти не хочет, а платье оставила далеко отсюда.
— Понял, сейчас поможем.
Дядя Миша, не выпуская меня из рук, подмигнул одному из медведей, кивком головы указывая ему на избушку. Как старый Сыч скрипел зубами!.. Даже мне было слышно. Но что он мог?! Приказать волкам броситься на нас? Медведи были слишком уверены в себе, и серые хищники не рисковали.
В избушке раздался грохот переворачиваемой мебели, звон посуды и прочие звуки, соответствующие повальному обыску. Оборотень уже не скрипел, а тихо выл на одной протяжной ноте. Наташа ловко спрыгнула вниз и уселась у ног дяди Миши, изящно обмахиваясь хвостом. Наконец из дверей домика показался улыбающийся медведь. Он был аж до кончика хвоста перемазан мукой, куриными яйцами, сметаной, чем‑то еще, на задней лапе болталось продырявленное решето, на шее чалка воблы, но… В передних лапах герой аккуратненько нес короткое красное платье.
— А… это же мое! — вскинулась Наташа. — Его украли у меня на пляже два года назад! Если бы я не была ведьмой, то так и шлепала бы с пляжа в купальнике. Вот, значит, кто его стащил…
— Дорогая, мед ждет! — четко срифмовал я. — Переодевайся поскорее, сюда мы еще вернемся.
Три медведя, образовав полукруг, быстро изобразили примерочную, и уже через минуту моя жена в человеческом облике протягивала ко мне руки. Я спрыгнул вниз.
— Ну что, поехали? — добродушно ухмыльнулся дядя Миша, опускаясь на четыре лапы.
— А волки?
— Не посмеют. Вон и человечек тот, что за деревом, тоже бежать пытается. Ну их…
Мы влезли на упругую спину зверя и помахали всем. Волки озлобленно кружили вокруг, но не делали ни одного постороннего движения. Было ясно, что они нас не побеспокоят. Старого Сыча видно не было, бегать искать его по лесу не хотелось. Шестеро медведей окружили нас, встав на задние лапы и прихлопывая в ладоши, напролом двинулись вперед. В медвежьем кругу притоптывали и Анцифер с Фармазоном. Мрачные выражения их недовольных лиц несколько портили общую атмосферу веселья. Уже когда мы почти ушли с поляны, сзади раздался торжествующий крик. Мы обернулись, на пороге избушки стоял старый Сыч, радостно размахивающий своей винтовкой. Потом он попытался прицелиться, бешено взвыл и… с размаху треснул оружием об порог — только щепки полетели! В ответ на наши недоуменные взгляды тот самый медведь, что добывал Наташино платье, с хитрющей ухмылкой выудил из‑под мышки винтовочный затвор. От хохота мы едва не свалились в траву. Вся волчья стая горестно выла вместе со своим вожаком, сидящим на крылечке.
— Я еще отомщу тебе, поэт! — едва донеслось до моего слуха, но вековые сосны уже скрыли нашу гогочущую компанию.

* * *

Медведи уговорили нас остаться на обед. Первоначально я намеревался воспользоваться их помощью лишь для того, чтобы выбраться к коридору. Если Боцю действительно так напугал монстров, то мы имели все шансы для спокойного прохода. Правда, в этом случае мы оставляли в тылу раненого, разобиженного и мстительного оборотня… Добить его, что ли? Медведей попросить, они не откажут, но… неудобно как‑то. «Дядя Миша, убейте, пожалуйста, вон того израненного дедушку, он ко мне пристает…» — язык не поворачивается. Самому идти?.. Да ну его! У меня уже боевой запал погас. Будем надеяться, что старый Сыч получил хороший урок и надолго оставит нас в покое. Надолго, но не навсегда… В этом я тоже давал себе отчет. Медвежий обед был очень сладким и очень колоритным: шесть сортов меда, огромная корзина малины, лесные орехи и горячий брусничный чай. Это меня добило.
— Дядя Миша, я, конечно, многое понимаю, почти ничему не удивляюсь, но как вы умудряетесь чай готовить?!
— Пастух, ты же сам нас этому учил.
— Я? Когда?
— Когда приравнял нас к людям, — хмыкнул медведь. — Мы посмотрели и поняли, что ты прав. У нас тоже есть руки, ноги, головы. Многие наши в цирк подались, на каникулы приезжают, вещи интересные рассказывают. На велосипедах ездить умеют. Вон, год назад самовар большой подарили. Ученые все на обезьянах опыты ставят, а ты в нас поверил. Правильно… Мы тоже все умеем и к людям ближе. Хочешь еще чашечку?
— Да, пожалуй. Ну а как же вы здесь живете, в соседстве с волками?
— Нормально живем, чего нам с ними делить? На малину и мед они не зарятся, мы в их разбойничьи дела тоже не лезем, пачкаться неохота. Вот вожак их, человек‑оборотень, он очень уж злой. Стрелять в меня пробовал… Ну, мы с ребятами его вечером встретили, объяснили, что почем, больше не пристает. Мы ведь в случае беды все как один поднимаемся. Этому тоже ты учил…
— Не помню, — честно вздохнул я.
— Вот что, Пастух. — Бурый медведь обнял меня за плечи, пристально глядя в глаза. — Те слова, что ты на поляне читал, откуда они у тебя?
— Написал стихотворение.
— А слова, слова‑то где взял?
— Ну… где… написалось так. Вылилось на бумагу само, за какие‑то полчаса, словно продиктованное.
— Вот видишь. Подсказано было тебе слово. Кем? А предками нашими, что на небесах сейчас.
— Да ну? Так уж и ими…
— Не смейся. Ты в небе медведицу с медвежонком видел? Ну а если мать с ребенком есть, то, значит, и отец где‑то рядом. Вот они тебя и избрали, чтобы ты нам и людям о родстве напомнил…
Беседуя с огромным зверем, я все чаще и чаще ловил себя на том, что кажусь сам себе пустым и надутым типом. Речь медведя была проста и естественна, шутки смешны для всех, а гостеприимство, такт, вежливость по отношению друг к другу… Не мне их учить, я бы сам рад поднабраться чего полезного. В их речах звучала торжественная мудрость столетий, а я мог только юродствовать, изображая опытного философа с элитарными стишками и пошловатым юмором. Как же чисты были эти звери по сравнению с нами… Беседа была прервана появлением рыдающей медведицы, мы все привстали — в лапах она держала окровавленного медвежонка. Бедняжка едва слышно постанывал, на его мохнатой голове зияла рваная рана. Наташа бросилась к ним и, невзирая на недобрый взгляд медведицы, бегло осмотрела малыша.
— Положите его на траву, я попробую остановить кровь.
Медведи послушно закивали, и моя жена взялась за дело. В свое время она неоднократно зашептывала мне случайные порезы, синяки и ссадины, я в нее верил, хотя положение было очень серьезное. Сначала Наташа успокоила малыша, гладя его по голове и называя самыми ласковыми именами. Потом сунула ему в рот большой кусок сотового меда, медвежонок мгновенно утих, давая ей возможность заняться раной. Она свела края пальцами, подняла лицо к небу, закрыла глаза и быстрым полушепотом пропела заклинания.
— Два листа подорожника, немного золы и дезинфицированный бинт для перевязки!
Медведи засуетились. Подорожника мгновенно нарвали целый букет, золу и пепел горстями выгребли из‑под самовара, но вот с бинтами… Ничего подобного в лесу, разумеется, не было. Дядя Миша умоляюще взглянул на меня, я на секунду задумался, а потом быстро оторвал широкую полосу ткани от подола своей рясы. Наташа кивнула, посыпала затянувшуюся рану пеплом, прикрыла широкими листьями подорожника и положила тугую повязку. Исцеляемый сосал мед, издавая удовлетворенно‑причмокивающие звуки.
— Господи! — всплеснула руками моя жена. — Да у ребенка еще и лапка сломана! Какой мерзавец это сделал?!
— Помещик местный, ему лес принадлежит, — глухо ответил дядя Миша. Остальные сумрачно кивнули, у медведей не было так называемого вожака, но дяди Мишин авторитет был для них непререкаем.
— Расскажите‑ка поподробнее, — попросил я, пока Наташа с помощью мамы малыша делала шину на перелом — ветки, полосы березовой коры и еще две широкие ленты от моей рясы. Теперь я выглядел в ней как афинянин в греческой тунике.
— Лес этот заповедный, звери в нем спокон веку жили. Потом люди пришли. Вот тот старик с ружьем у избушки, помнишь? Он волчий пастырь. В лесу живет, волки ему службу служат, добычу носят… Давно он здесь, еще мой дед его помнит. Мы с волками не в дружбе и не во вражде, у нас дороги разные. Но год назад в наш лес стали охотники заходить. Много всадников, все с собаками, с ружьями, а старик при них вроде лесничего. Так вот, они никого не трогают, кроме нас…
— Как же так? — поразился я.
— Не знаем… Только люди травят медведей и не стреляют больше ни в кого. Нас остается все меньше, Пастух… Они ведь убивают всех — и старых и малых. Говорят, лес куплен помещиком, он бывший военный и не может жить без крови. Его усадьба в трех верстах от леса. Теперь ты знаешь, тебе решать…
— В каком смысле решать? Собственно, мы с женой здесь случайные прохожие, так что… — начал было я, но Наташа, закончив перевязку лапы медвежонка, двинулась на меня самым решительным шагом.
— В какой стороне усадьба?! Я этому вашему барину сейчас всю рожу исцарапаю!
— Любимая…
— Сережка, или ты поставишь на место этого охамевшего убийцу детей, или я… я не знаю, что я с тобой сделаю!
— Ты — Пастух… — пожал плечами на мой вопросительный взгляд дядя Миша. — Нас учили верить в тебя. Ты пришел с Арктура, в твоих глазах сила Звездного Медведя. Мы ни о чем не просим. Решай сам…
— Да что уж тут решать?! — буркнул я. — Все и так за меня расписано. Ладно, мы идем к вашему помещику и попытаемся наставить его на путь истинный.
— Надеюсь, он не согласится… — мечтательно мурлыкнула Наташа, и в ее глазах загорелись опасные огоньки. — В общем, мы пошли…
Честно говоря, я не очень представлял себе, о чем я буду беседовать с местным тираном. Судя по всему, через дом Сыча мы вновь попали в некий параллельный мир. Из рассказов медведей я понял, что это Россия начала XX века, тысяча девятьсот какой‑то год. Крепостное право до сих пор функционирует, никаких революционных предпосылок не происходит, как будет развиваться страна, совершенно непонятно.
Владелец здешних лесных угодий, некто Филатов Павел Аркадьевич, бывший офицер, с подчиненными суров до зверства, женат, детей не имеет, и охота на крупного зверя его единственная страсть. Он держит большую псарню и целую бригаду егерей. Ходят слухи, что медвежьи шкуры сбывает в Англию на шапки для гвардейцев Вестминстерского аббатства. Откуда у медведей столько информации — ума не приложу. Не иначе как тайные осведомители на барской усадьбе. Естественно, никакого четкого плана у нас не было. Ну, прибуду я к гражданину Филатову и скажу: «Уважаемый Павел Аркадьевич, не могли бы вы больше не стрелять медведей? Дело в том, что я когда‑то написал не очень осторожное стихотворение, и теперь эти звери считают меня своим Пастухом. Ну вроде пророка. Они мне так по‑детски доверяют, а вы их обижаете. Не охотьтесь, пожалуйста, больше в вашем собственном лесу. А то, знаете ли, и моя жена этого не одобряет…» В лучшем случае он меня пошлет… далеко и надолго. В худшем может прогнать собаками, застрелить в гневе, приказать запороть на конюшне, сдать в уездный полицейский участок, запечурить в психушку как смутьяна и сумасшедшего, а еще… все! Лично для меня вполне достаточно. Анцифер и Фармазон в довершение всего однообразно нудили у уха:
— Ты же сам видишь, Циля! Мой пистолет он позволил зарыть под сосной, а я предупреждал — вещь музейная, взята в аренду, чем возвращать будем? Доминиканскую рясу, твой чистосердечный, можно сказать, подарок, укоротил выше колен. Изуродовал, превратив ритуальное одеяние в мини‑платье от Кардена! И за что нам все это? За какие грехи? Нет, Циля, бросить его надо, пусть сам выкручивается…
Лес кончился. Медведи привели нас на опушку, с которой хорошо просматривался весь ландшафт, и указали на далекие двухэтажные строения. Это и была усадьба помещика. Пришли… Ну так что будем делать?

* * *

С большим трудом мне удалось уговорить Наташу пустить меня одного. Во‑первых, я по природе дипломат, а она как впечатает в пылу заклинание покрепче, да такое, что сама потом кается. Во‑вторых, как мужчина мужчину мне будет легче убедить борзеющего помещика обуздать свои кровавые инстинкты. Ну и, в‑третьих, если Сыч имеет влияние и при филатовском дворе, то, несомненно, захочет взять реванш. Следовательно, надо разделиться, чтобы усложнить ему жизнь. Я пойду к людям, а Наташа останется под надежнейшей охраной медведей. Связь будем держать посредством записок. Рядом с усадьбой виден большой сад, вот там, под предлогом «ненавязчивых прогулок перед сном», я смогу передавать корреспонденцию для любимой волчицы. В человеческом виде ей в усадьбе появляться не стоило, я мог предположить, как отреагирует бывший офицер на молодую женщину с прекрасной фигурой в коротком платьице с глубоким декольте.
— Сережка, будь осторожен… — На прощание она крепко поцеловала меня. — Человек, топтавший конем маленького медвежонка, способен на все. Он у себя в имении, а значит, в своем праве.
— Я постараюсь, любимая…
— И вот еще… Сыч почти наверняка придет залечивать раны. Пожалуйста, сделай так, чтобы он тебя не узнал.
— Хорошо, не волнуйся за меня, будь умницей. Ночью наблюдай за окнами, я дам знать из той комнаты, где меня поселят.
— Ты так уверен, что тебя пригласят в гости?
— Да, — улыбнулся я, — у меня есть план. К усадьбе вела широкая дорога через заливной луг. Я лихо притоптывал удобными монашескими сандалиями и старался не забивать себе голову раньше времени. Проблем всегда много. Как говорила Скарлетт О'Хара: «Не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра». Следом за мной шаг в шаг шли мои братья Анцифер и Фармазон. Довольно долгое время они болтали о чем‑то своем, до меня долетали лишь отдельные предложения:
— …рясу изорвал. Как я на складе отчитываться буду?
— А пистолет?! Нет, а мой пистолет… Как стрелять, так только сам, а раскапывай, значит, я?
— …не знаю, не знаю. Что он нашел в этой женщине?
— …все из‑за медведей. Слушай, а ты липовый пробовал? Я из этих сот три мухи выплюнул!
— Да нет, душа‑то у него светлая…
— Ну знаешь, Циля! Вот на этот раз я его точно никуда не толкал.
— Ангелы не должны переться к черту на кулички.
— Черти не обязаны совершать благие дела по отлову браконьеров и сохранению медвежьей популяции…
— Эй, ребята! — позвал я. — Хватит под нос бубнить, мне бы с вами посоветоваться надо.
— Ну наконец‑то… — Анцифер раскинул руки, как библейский отец, принимающий блудного сына. — Я вижу, что вы полны раскаяния, заранее принимаю ваши извинения, сразу все прощаю и выражаю твердую уверенность, что впредь мы всегда будем действовать плечом к плечу.
— Вы с нами? — обернулся я к Фармазону.
— Да зачем он нам?! — Ангел подцепил меня под локоток, ненавязчиво оттаскивая в сторону. — Спасать тварей Божьих самое святое дело. Неужели по святому делу вы будете консультироваться с чертом?
— Хм… определенная логика в этом есть. Однако я не хотел бы обижать…
— Не… ничего… не переживай, Серега! — деланно‑бодрым тоном выкрикнул черный авторитет. — Подумаешь, без меня обошелся. Пошел на дело, его, значит, взял, а меня, значит, нет?! Я не в обиде! Нас, чертей, по сто раз на дню так обижают, ничего, мы привычные! Ты его слушай, слушай, он тебе плохого не посоветует, ага…
— Итак, Сергей Александрович, о каких таинственных планах вы хотели бы со мной поговорить?
— Да… я предпочел бы с обоими.
— Нет уж, увольте! В добрых делах я вам больше не помощник. Так что не робей, Сергунь, вали все на полную катушку. Циля разберет. А я, если хотите, даже уши закрою и отвернусь, вот…
— Он начинает исправляться, — кивнул мне Анцифер. — Господь не отнимает шанса на Царство Небесное даже у законченного черта. Но вернемся к нашим планам. Позвольте, я угадаю? Вы хотите попросить меня еще раз подсказывать вам текст, пока вы будете молитвенным словом пробивать очерствевшую душу местного помещика, да?
— Вообше‑то… нет, — немного смутился я. — Мне почему‑то кажется, что на его душу обычных библейских цитат о любви к ближнему будет недостаточно.
— После нашей блистательной победы в коридоре у вас еще есть сомнения?!
— О, в силе Божественного Слова у меня сомнений нет! А вот в том, что это верная тактика, — есть. Мне думается пойти иным путем. Я хочу немного обмануть хозяина, разведать его связи и возможности, проникнуть поглубже в самую сердцевину грязного помещичьего быта и уж тогда ударить наверняка!
— Что ж вы от меня‑то хотите? — суховато отозвался ангел.
— Как вы полагаете, если я возьму на вооружение метод незабываемого Дубровского — здесь это может сработать?
— Если только взять сам принцип, выдать себя за другое лицо, исподволь втереться в доверие к главе семейства, выявить его слабые места и наконец избавить бедных мишек от бессмысленного уничтожения. Но… кем вы можете представиться в таком несуразном виде?
— А что? У меня что‑то не так? — удивился я.
— Вы издеваетесь?!! — взвыл ангел, видимо, его задело за живое. — Я столько сил потратил, доставил эту редкостную рясу, а вы ее в две минуты ополовинили! Ради чего? Ради перевязочного материала дикому зверенышу, из которого еще неизвестно кто вырастет!
— Ряса как ряса… Между прочим, когда она выше колен, то шагать гораздо легче. Поддувает, конечно, но, с другой стороны, так прохладнее и ноги не путаются.
Анцифер сжал зубы и сдержанно зарычал. Фармазон сзади хохотал вовсю. Меж тем ангел был кое в чем прав. Кого именно я собирался изобразить? Иностранца? Путешествующего ученого? Странствующего поэта, философа, лингвиста? Может быть, оракула‑предсказателя? Бедного монаха‑доминиканца? Домашнего учителя‑гувернера? Признаться, для всех этих профессий костюмец у меня был самый неподходящий. Выход один: притвориться, что на меня напали разбойники! Раз есть лес, помещичья усадьба, крепостное право, егеря и охотники, то уж на этом фоне разбойники быть просто обязаны. Будем считать, что я ограбленный французский поэт, переводчик, даю частные уроки стихосложения для зажравшихся дворянских сынков. Буквально в прошлом месяце я приобрел неплохой однотомник «От Вийона до Аполлинера», и французская поэзия еще была жива в моей памяти. В общем, это оптимальный образ, который я мог рискнуть исполнить. За размышлениями тропа привела меня к высоким кованым воротам. Витиеватые переплетения решетки в стиле модерн смотрелись ажурно и надежно одновременно. На первый взгляд никаких запоров, никакой охраны. Но стоило мне войти на территорию усадьбы, как словно из‑под земли выросла четверка лохматых псов устрашающего размера и, рыча, взяла меня в плен. Я ожидал чего‑то подобного, поэтому встал столбом в самой смиренной позе, дожидаясь, пока за мной придут.
— Сергунь, хочешь, я за медведями смотаюсь? — любезно предложил черт. — Они тут всех кобелей на уши поставят. Мне не трудно, я мигом…
— Не срывай маскировку хозяину! — напомнил Анцифер, строго взглянув на братца. — Он сейчас скромный преподаватель французского и немецкого, специализируется на поэзии и переводе, готов начать частные уроки сразу же после ужина. Я верно излагаю?
— В общем, да… — Я говорил тихо, чтобы не спровоцировать собак. — Но при чем здесь еще и немецкий, я его не знаю.
— Увы, домашний учитель данного времени должен знать не только Вольтера или Рембо, но и Гете с Рильке.
— Я тебе подсказывать буду! Молль? Ферштейн? Ну вот и ладушки. Зиг хайль, как говорится…
Меня абсолютно не устраивала такая подозрительная готовность Фармазона опять во все лезть, но из дверей основного здания уже вышли двое лакеев и направились по гаревой дорожке в мою сторону.
— Ты построже с ними, — опять влез черт. — Холопы, они холопы и есть! Держись уверенно, грудь колесом, подбородок вперед, в глазах огонь. Чуть что, кричи: «Запорю! Сгною на каторге! В солдаты забрею!» Да и все с акцентом! Акцент не забудь, ты же иностранец. Ну‑ка, поковеркай язык в порядке эксперимента…
Не выдержав, я было поднял кулак в сторону Фармазона, но собачка зарычала, и мне снова пришлось принять ангельский вид.
— Че надо, бродяга?! — Лакеи остановились в двух шагах, оглядывая меня с нескрываемым презрением.
— Это вы мне?
— А кому же еще…
— Я… а у меня дело к вашему барину. Будьте добры, передайте ему, что…
— Барин Павел Аркадьевич почивать изволят, — объяснил один.
— А ты пошел отсюда, пока собак не спустили, — ухмыльнулся другой.
Анцифер возмущенно затрепыхался, и я понял, что черт иногда дает и стоящие советы.
— Хамы! Холопы! Быдло! Да я вас в батога! В Сибирь, на вечную каторгу!!! В солдаты под ружье на полный срок! Доннер веттер, шпрехен зи дойч, ком цу
мир, аллес цурюк… вот!
Парни переглянулись И одновременно согнулись в глубоких поясных поклонах:
— Не извольте гневаться, батюшка… Простите Христа ради, не признали сразу‑то… Уж вы пожалуйте в дом, графиня Ольга Марковна чаю кушать изволит, так вот и вы бы к ейному столу… Как доложить прикажете?
— Серж Ганс Поль Альфред Петрашевский. Иностранец… — милостиво решил я. Лакеи цыкнули на собак и, услужливо семеня впереди, сопроводили мою светлость в дом. Первая половина дела сделана — я в усадьбе. Не могу сказать, что это было трудно… Теперь действуем строго по плану. Пункт первый: «Знакомство с тираном». Лакеи убежали докладывать.
Я с удовольствием осмотрел роскошно убранную прихожую, картины на стенах, высокие лепные потолки. Хорошо жили народные кровопийцы, аж завидно! Анцифер с Фармазоном, раскрыв рты, тоже зырили по сторонам. Наконец двери распахнулись, и уже другой, более солидный, мужчина торжественно произнес:
— Графиня ждет вас, господин Петрашевский.

* * *

Почему я выбрал для себя фамилию революционера‑народовольца? Как‑то само собой вырвалось… не иначе как мне тоже придется здесь заняться террором.
Внутреннее убранство старорусского помещичьего дома было точно таким, каким его изображали Перов и Федотов. Тяжелые портьеры, богатые ковры, добротная мебель ручной работы, фарфоровые вазы, бронзовые статуэтки, портреты в роскошных рамах… На их фоне я особенно остро почувствовал нелепость своего костюма и общую абсурдность самой затеи. Думать надо было прежде, чем лезть… В одной из комнат, видимо гостиной, за роялем сидела молодая красивая женщина. На ней было ошеломляющее черное платье из бархата и шелка, на шее ожерелье из массивного жемчуга. Роскошные рыжие волосы убраны в высокую прическу, открывая нежную шейку и плавное течение белой линии плеч. Женщина играла нечто печальное из Брамса (а может, из Гайдна? Я не мог разглядеть слишком мелкий шрифт над нотами).
— Кто вы? — Голос был грудной и мягкий, он обволакивал.
— Я?
— Разве Парамон привел кого‑нибудь еще?
— А я есть известный поэт, переводчик и учитель иностранных языков! — Я вовремя вспомнил про акцент и начал наступление. — Миль пардон, мадам, на меня напали разбойники, я весь ограблен, ле гран проблем! Экскюзе муа?!
— Странно… — Женщина продолжала играть, даже не оборачиваясь в мою сторону. — Последнего смутьяна мой муж собственноручно повесил еще прошлой осенью. По‑французски вы говорите с явным рязанским прононсом. Кто вы по национальности?
— Немец, — выдавил я. Если она хоть что‑то смыслит в немецком, все пропало…
— Гут нахт, майн либе хэррен. Я, гут нахт… — За моей спиной послышалось знакомое хихиканье Фармазона. Поняв, что сейчас будет, я было зажал ладонями рот, но не успел…
— Айн клейне фройляйн, Ольга Марковна. Их либе вас из дас — по уши! Айн поцелуен аллес, аллес, юбер аллес! Ви есть ханде хох, капитулирен перед маин либе. Иначе, айн просто дер вег цурюк. Ком цу мир, мин херц! Я к вам пришел унд вени, види, вици… Ферштейн?
Графиня остолбенела. Музыка прекратилась. Я скосил глаза на довольного Фармазона.
— Ты что делаешь, гад? Это же сплошной плагиат из Бродского, стихотворение «Два часа в резервуаре». Ты думаешь, я современную поэзию не знаю?!
— Ты, может, и нахватался чего, а вот она точно не знает, — невозмутимо повел бровью черт. — Чем ты опять не доволен? Просил немецкий — получи, пожалуйста!
— Я просил?!!! — От негодования у меня перехватило горло. Фармазон нахально насвистывал «Танец маленьких лебедей», Анцифера вообще не было видно, а женщина за роялем напряженно встала, обратив ко мне кипящий гневом взор:
— Вы шарлатан!
— Я… все объясню…
— Эй, кто там есть?! — Графиня повернулась к дверям.
Должен признать, что даже в эту грозовую минуту она производила невероятное впечатление. Огромные зеленые глаза в обрамлении густейших ресниц, маленький чувственный рот, легкий румянец на щеках, прямой изящный носик… Очень красивая женщина! На ее окрик появились два плечистых лакея.
— Взять его, выбросить за ограду и спустить собак!
— За что?! — взвыл я, но лакей мгновенно схватил меня под руки. — Пустите сейчас же, а не то… я вам стихи почитаю!
— Ах да… вы же еще и поэт, — презрительно скривила губы хозяйка усадьбы. — Ну что же, будем считать это последним желанием. Видимо, вы все‑таки не простой аферист, читайте!
— Запросто! — огрызнулся я. — Начнем с небольшого стихотворения о любви, Франции и поэзии:

Француженки, салю, бонжур!
Мой каждый вздох шелками вышит…
Зеленой лампы абажур
Заменит круг луны над крышей.
Твой стол завален всем подряд
Долой тетради и блокноты.
В окошке звезды догорят,
А кот не справится с зевотой,
Но мы, мы будем говорить
Неторопливо, плавно, вольно,
Нанизывать слова на нить
Десятка слов программы школьной.

Минутное молчание… После чего женщина, всхлипнув от избытка чувств, бросается вперед и повисает у меня на шее. Я замер…
— Очень эффектно! — язвительно отметил черт. — Жаль щелкнуть нечем — такой снимочек для Натальи Владимировны…
— Пошли прочь, холопы! — Лакеи мгновенно отстали от меня, задом пятясь к двери. — Как же тебя зовут, любимый мой?
— А? М… кр… я… упс…
— Не поняла… Ну, ладно, какая разница?! — Графиня потянулась ко мне розовыми губками, я было отпрянул назад, но Фармазон неожиданно подставил мне ногу, и я рухнул на спину, увлекая за собой переполненную «внезапной любовью» Ольгу Марковну. Не отвечать на ее пылкие поцелуи было слишком опасно, хотя я извивался изо всех сил, — видимо, у дамочки был большой опыт в таких делах. А тут еще в мой рукав вцепился подоспевший Анцифер, истошно вопя:
— Что вы делаете, греховодник несчастный?! Вставайте скорее, там муж идет!
— Ольга Марк… овна! Да не… не надо, я сам…
— Что ты хочешь, счастье мое? Только скажи, — томно дышала графиня, активно пытаясь залезть пухлыми ручками мне под рясу. Вот когда я припомнил сетования ангела по поводу укороченного подола.
— Я хотел сказать — муж идет!
— Муж?!!
За дверью раздались тяжелые шаги. Графиню с меня словно ветром сдуло! Миг — и она уже сидела за роялем, плавно переворачивая ноты. Прическа поправлена, платье приглажено, дыхание ровное… Барин вошел без стука, я как раз начал подниматься с пола.
— Что за тип у тебя в гостиной?! — рявкнул он, тыча пальцем в мою сторону.
— Несчастный немец, ограбленный разбойниками, — спокойно ответила его жена.
— Немец?
— Я, я… Гутен морген, герр Филатов, доброго здоровьичка, как говорится… — выдавил я, поправляя рясу. Хозяин обошел меня кругом, оглядывая с чисто собачьим пристрастием. Он и сам был похож на отставного бульдога. Низкорослый, кривоногий, толстый, на квадратной голове короткий бобрик седых волос, густые бакенбарды и крепкие зубы в постоянном неприятном оскале. Узкие глазки сверлили мою особу с явным недоверием.
— Чего же ему здесь надо?
— Я попросила герра Петрашевского дать мне несколько уроков французского.
— Как это?! Ты же сказала, что он немец.
— И что? Он превосходно владеет языком… — Один тон, каким графиня произнесла эту интимную двусмысленность, должен был насторожить любого мужа, но… Граф либо непроходимо туп, либо настолько уверен в собственной неотразимости, что не в состоянии даже предположить во мне какого‑нибудь конкурента. В любом случае спорить с женой он не стал, а грозно повернулся ко мне: — Вы дворянин?
— Я? В смысле… О! Я, я… Я, дас ист потомственный аристократ. Майн фаттер дас ист высокий чин в городском магистрате. Их бин…
— Ясно, сколько вы хотите за урок? — перебил хозяин дома. — Больше двух с полтиной я не дам!
— Найн, найн, — в свою очередь уперся я. — Данке шен за такой мизер! Месье, ваша ля бель фам намерена парле ле франсе, а это стоит еще труа экю или цвейн марк. Так что три сорок серебром, по рукам?
— Запорю на конюшне, немчура проклятая… — Зашипел было сволочной супруг, но графиня быстро его успокоила:
— Павлик, не волнуйся. Эти иностранцы всегда зарабатывают гораздо меньше русских. Герр Петрашевский забыл, что останется у нас на полном пансионе. Мы вполне сможем выделить ему комнатку во флигеле, есть он будет на кухне с прислугой, так что трех рублей за все его услуги будет более чем достаточно.
Слово «услуги» она произнесла так, что я покраснел. В целом договоренность была достигнута…
— Но а вдруг он много ест? — на всякий случай подстраховался граф.
— Дорогой, я прослежу, чтобы его кормили согласно общему режиму. При его работе требуется отменное здоровье. Не стоит экономить на еде, это не в моих интересах…
Боже, до этого бегемота ничего не доходит. Хоть прямым текстом бей в лоб — не почешется. Ладно, этой проблемой мы займемся чуть позже, а пока я трудоустроен! Итак, следующий пункт плана — изучение местности. Надо обследовать дом, сад, прилегающие строения и быстренько придумать что‑нибудь такое, после чего граф Филатов по гроб жизни заречется обижать медведей…

* * *

Близился вечер. Специально приставленный к моей особе лакей Парамон доложил, что ужин будет через час «…и барыня приказала быть».
— Минуточку, мне ведь вроде было сказано столоваться на кухне с прислугой.
— Барыня передумала.
— А барин не возражает?
— Немец ты и есть, — ухмыльнулся лакей, — совсем языка русского не понимаешь. Ольга Марковна что приказать изволит, то хозяин и сделает. Это он с холопами да крепостными очень уж грозен, а так барыня на нем верхом ездит да веером погоняет.
— А ты не слишком разговорчив? — прищурился я. — Вдруг за ужином Павел Аркадьевич все узнает, что ты о нем думаешь?

— Не грозись зря… Хоть и немец ты, а все ж человек. Послушай доброго совета — беги без оглядки! Барынька‑то наша глаз на тебя положила, а это добром не кончится.
— Почему?
— Барин наш в имение свое по молодости и не заглядывал, — охотно поддержал разговор пожилой лакей, — а уж как женился, так с супругой молодой сюда и пожаловали. Третий год здесь проживают, гостей не зовут, с соседями не дружат. Хозяин медведей травит почем зря, барыня так только книжки читает да мелодии на рояле разыгрывает. Все бы ничего… но люди пропадать стали. В деревнях поговаривают, будто оборотень у нас бродит.
— И все? Ну, вашего оборотня я отлично знаю, мы с ним давние враги. В настоящий момент он зализывает три пулевых ранения в своей избушке и ближайшее время никого беспокоить не будет.
— Это кто ж?! — вытаращился Парамон.
— Ваш лесничий — старый Сыч.
— Ой ли? Про него давно дурная слава ходит, но вот народ‑то последний год‑другой пропадать стал, а Сыч‑то в наших краях давненько живет. Вроде с зверьми лесными дружбу водит…
— Он — волк‑оборотень! — весомо подтвердил я. — Сегодня утром мы гонялись друг за другом в яростной перестрелке. Я несколько раз его ранил, но он позвал на выручку всю стаю, мне пришлось бежать. Точно вам говорю: он оборотень!
— Спаси Господи! — перекрестился напуганный бедняга. — А ты, немец, все одно беги. Не дай Бог, барин про вас прознает…
— Про кого это про нас?! — деланно возмутился я. — Ты говори, да не заговаривайся! А не то — дранг нах хаузен и в зольдатн унд официрен…
Но лакей лишь по‑отечески похлопал меня по плечу и повернулся к дверям.
Я был поселен в маленьком флигельке на втором этаже здания. Комнатка оказалась настолько крохотной, что в ней помещались только кровать, умывальник да письменный стол. Стула и то не было, за стол я садился, расположившись на кровати. Зато два больших окна выходили прямо в сад, а значит, можно было подать какой‑нибудь знак моим друзьям. Причину внезапной «африканской страсти» Ольги Марковны долго искать не пришлось. Все дело в стихотворении. Я‑то надеялся, что после него меня примут за настоящего француза, а она взяла и влюбилась… Дура! Что мне теперь с этим делать? Наташа узнает, гадать о первопричинах не будет, выяснять, кто прав, кто виноват, — тоже, устроит мне скандал, а ее превратит… да хоть в корову косорогую! Сыч, выходит, и здесь наследил. Люди пропадают… Если этот маньяк неоднократно пытался меня загрызть, то, значит, на его совести и вправду немало загубленных христианских душ. Трудно ли поймать девчонку или мальчишку, ушедших в лес по грибы, ягоды да за хворостом? Вот мерзавец… только подумаю о нем, кулаки сами сжимаются! Так что, когда на письменном столе появились Анцифер и Фармазон, я встретил их не в лучшем расположении духа.
— Сергей Александрович, у вас большие проблемы… — однообразно начал белый ангел. — Думаю, что оставаться в этом доме чрезвычайно опасно. Предлагаю бежать сегодня же.
— Почему?
— Я чувствую здесь силы Зла.
— Циля, принюхайся посильнее, это я пахну, — вяло пошутил Фармазон. — Серега, ты мне друг, но белобрысый прав, чего‑то здесь не то. Мажордом местный тебя предупреждал, опять же… Сворачивай эту комедию и делай ноги.
— Ерунда! Вот на этот раз мне абсолютно не хочется никуда бежать. Я же шпионус! Дайте хоть смеху ради попрактиковаться в законном ремесле.
— Вам бы все развлекаться, — пожурил Анцифер. — Поверьте мне, концентрация отрицательной энергии вокруг чрезвычайно высока. Если вы не верите мне, вспомните художественную литературу: сколько разных авторов писало о страшных тайнах одиноких барских усадеб. Почему хозяева не заводят друзей? Почему у них нет детей? Почему барин травит именно медведей? Почему культурная женщина ни с того ни с сего бросается на вас с поцелуями?
— А вот это не ваше дело! — покраснел я.
— Точно, — поддержал черт. — Если хозяин своими стишками любую бабу уломать может, то это дело его, личное и интимное. Он — поэт, ему все можно.
— Да я вовсе не это имел в виду!
— Какая разница, — отмахнулся ангел. — О вашей мужской… скажем, легкодоступности мы поговорим позднее. Вы обратили внимание на ее глаза?
— Ну… ничего особенного…
— Они были полны любовью и страстью! — театрально завывая, пустился издеваться темный дух. — Она не могла больше сдерживать свой пыл! Женское естество взяло верх, не в силах противостоять такому яркому мужчине в мини‑юбке. Ее груди вздымались, губы увлажнились, подмышки вспотели… Она хотела тебя! Ее…
— Прекрати, балбес! — рявкнул гневный Анцифер. — Ну почему вы оба не видите ничего дальше собственного, извиняюсь, носа?! Я говорил о ее глазах! Вам ничего не показалось странным?
— Да нет, — присмирели мы. — А что?
— У милейшей барыни Ольги Марковны — вертикальные зрачки!
— Не может быть…
— Увы, это факт! От обильных поцелуев она потеряла над собой контроль и показала вторую, истинную, сущность. Эта женщина принадлежит к тому же виду нечисти, что и старый Сыч.
— Она оборотень?!
— Несомненно. А самое неприятное, — безжалостно добил суровый ангел, — что она действительно вас хочет!
— В каком смысле? — слабо выдавил я.
— Боюсь, что во всех… Дамочки такого сорта подобны самкам каракурта. После бурной ночи она охотно подкрепит свои силы вашей теплой кровью.
Вот уж тут мы с Фармазоном впали в глубокую депрессию. Ах, барыня, барыня… После всего, что у нас произошло, я, конечно, ожидал некоторых сложностей, но не до такой же степени?! Вот почему Сыч держится в лесу — два оборотня не уживутся на одной территории. Вот почему у семейной пары нет детей — оборотень никогда не родит от человека. По тем же причинам становится понятным и отсутствие друзей, и уединенный образ жизни, и исчезнувшие люди… Нет, чувствуя за своей спиной надежную помощь Наташи и медведей, я не очень испугался, хотя спина все же покрылась холодным потом. Черт спрыгнул со стола, мгновенно увеличился в мой рост и внимательно осмотрел дверь.
— Внутренних запоров никаких, даже банального крючка и. то нет… Зато ручка надежно привинчена, петли крупные, вставь стул между ручкой и косяком, когда будешь укладываться. Не ах, но должно выдержать.
— У меня нет стула.
— Плохо, Циля, может достанешь ему небольшой чурбачок? Смотри, вот такого размера…
— Считаю бессмысленным в такое напряженное время заниматься допотопными средствами охраны жилища! — отрезал белый ангел, сосредоточенно маршируя по столу туда‑сюда. — Это стрельба из пушки по воробьям. Надо радикально решать главную проблему, а не отвлекаться на мелочи.
— Анцифер, я отсюда не побегу. Во‑первых, мне некогда, во‑вторых, моя жена этого не оценит, в‑третьих, дядя Миша тоже ничего не поймет. Раз уж я начал изображать из себя отчаянного героя — надо идти до логического конца. Иначе все теряет смысл… Пообещал крысюкам разобраться с Сычом — не сделал. Пошел убивать этого мерзопакостного старикашку — не застрелил. Трижды ранил, а не убил! Медведи помогли мне, а я не могу избавить их от постоянной травли. Здесь, в барской усадьбе, мне говорят об оборотнях и пропавших людях, я знаю виновного, а вы предлагаете бежать! Так нельзя… Я, конечно, не великий храбрец, но у меня все же есть совесть.
— Сереженька… — растроганно всхлипнул ангел, увеличиваясь в размерах и прыгая ко мне на кровать, — у вас… чистая душа, я всегда это говорил!
— Ага, еще и обнимитесь для полной идиллии, — не преминул вставить язвительный братец. — Серега, тебе не кажется, что в последнее время златокудрый наш так и норовит притулиться к тебе под бочок? Он что, окончательно «разбелил свой ультрамарин»?
— Тьфу, Фармазон! Вечно вы все опошляете. Это на вас телевидение действует. Если всему верить, то скоро даже естественный цвет неба будет восприниматься чем‑то неприличным.
— Да ладно тебе, все знают, что люди искусства, музыканты, поэты, художники всякие, так и лезут побыть не только творческим меньшинством. Вспомним Чайковского, Микеланджело, Фредди Меркьюри…
— А давай я тебя тоже обниму! — неожиданно предложил Анцифер, отодвигаясь от меня и фривольно потягиваясь на кровати. — Ну что же ты стоишь там такой робкий, такой одинокий…
Я скорчился от хохота, бедный черт аж пятнами пошел, а за дверьми раздались торопливые шаги старого Парамона.
— Эй, немец, как тебя там по батюшке‑то? Гансович? Вот платье тебе принес, барыня велела переодеться, чтоб к ужину при полном параде был.
Лакей держал в руках большой плетеный короб. Внутри оказались короткие брюки в обтяжку, белые гольфы, сапоги из желтой кожи, рубашка с кружевами, коричневый бант на шею, жилет и в тон к нему пиджак с глубоким вырезом, кажется, он называется сюртук или фрак, не помню. Все было точно моего размера. Итак, охота началась…

* * *

— Серега, ты сногсшибательно элегантен! — удовлетворенно констатировал Фармазон, когда Парамон наконец закончил меня одевать. Зеркала в комнате не было, но я доверял вкусу черта. Мы отправились вниз в столовую. У входа стояли двое уже знакомых лакеев, те, что встречали меня у ворот. Они подобострастно улыбнулись и, распахнув двери, хором доложили:
— Господин Петрашевский прибыли‑с…
— Ну наконец‑то… — Ко мне бодро прыгнула страстная графиня. Из‑за дверей раздались тяжелые шаги мужа. Ольга Марковна, едва не столкнувшись со мной лоб в лоб, с тем же пылом бросилась назад.
Барин был мрачен. Он молча прошествовал мимо нас, сел во главе стола и рявкнул лакеям, чтобы подавали. Я смирно сел на указанное место, графиня опустилась на высокий стул напротив. Стол был большой, сервирован на три персоны и уставлен всевозможными закусками в русском стиле. Хозяин дома начал с водки. Просто опрокинул здоровый граненый стакан, захрустел огурцом и, ни на кого не глядя, руками начал рвать печеного гуся.
Передо мной и графиней поставили блюда с рыбным пирогом. Ольга Марковна двумя пальчиками подняла высокий фужер золотистого вина:
— Бон аппетит, месье!
— Бон аппетит, мадам. — Уж такие‑то мелочи я помнил.
Лакеи удалились, ножка хозяйки под столом мягко коснулась моего сапога. Наверное, я покраснел…
— Что‑нибудь не так? Я надеялась, что наша кухня придется вам по вкусу. Если нет, только скажите — и повара запорют на конюшне.
— Нет! В смысле — но! Найн! Нихт! У вас чудесный повар, просто шерман! Хайль повар!
— Вы так возбуждены, — интимно прошептала барыня.
— Кто? Я? В… в… каком… что вы имеете в виду? — забормотал я, напряженно кося в сторону жующего хозяина.
— Если бы что имела, то на вашем месте давно бы ввела… — Еще один призывный взгляд и касание ножкой. — Не обращайте на него внимания, когда эта скотина ест, то ничего не видит и не слышит. А как нажрется, так спит без задних ног. Ну, говорите же, говорите, говорите…
— Майн… как это? Их би шпрехен… а почему ваш муж все время травит медведей?
— Какой вы… странный, однако… Во‑первых, их слишком много, во‑вторых, на медвежьи шкуры хороший спрос, а в‑третьих, и это самое главное, медвежий нутряной жир — превосходное косметическое средство для ухода за кожей. Лично я использую его в натуральном виде, без всяких добавок… Так у меня ТАКАЯ кожа…
— Вы уверены? — ошарашенно переспросил я.
— Да. И вы сами будете иметь возможность в этом убедиться, — томно улыбнулась Ольга Марковна, демонстративно облизывая позолоченную ложку. — Она словно шелковая на ощупь, гладкая и упругая, нежная и прозрачная, на всем теле — ни единого пятнышка!
Я еще сильнее смутился, отхлебнул из фужера, и тут… видимо, мой самоконтроль несколько ослаб, потому что я с веселым ужасом почувствовал рвущийся с языка нахальный жаргон Фармазона:
— Эй, ма петий фий! Мамзелька‑а… Че делаем вечером? Супругу — бон суар, подушку под ушко и одеяльцем с головой, нехай храпит боров недорезанный! Я, в смысле, у меня же не заперто… By компроне муа? Стульев, правда, нет, но постель удобная, вполне разместимся для партии в триктрак. Ферштейн, майн либен фройлен? По глазкам вижу, что ферштейн…
— А… У… господин Петрашевский, вы… — От такой откровенной наглости у барыни перехватило голос. Похоже, она еще не совсем поверила в такое счастье. А у меня страшно зачесалось в правом ухе, и с языка само собой полилось прямо противоположное:
— Уважаемая Ольга Марковна, позвольте спросить вас прямо — верите ли вы в Бога? Помните ли о семи смертных грехах? Не боитесь ли суда Страшного, кругов адовых, геенны огненной? Обратите свой лик к Господу и покайтесь во всем, пока не поздно… Внемлите голосу, молящему о спасении души вашей, одумайтесь!
— Вы… что?! С ума сошли? — едва смогла выдавить бледная графиня, округлив глаза по царскому пятаку. Я хлебнул еще и обрушился на нее уже в полный голос. Анцифер и Фармазон толклись в моей голове, перебивая друг друга:
— А у меня там есть… стол! Ну, табль по‑французски… На нем такое вытворять можно! Да разве приличествует женщине вашего возраста и положения столь явно заигрывать с посторонним мужчиной в присутствии живого мужа?! Вас ведь венчали в церкви, пел хор, батюшка читал… Есть такая гранд‑фолиант, «Камасутра» называется. Древнеиндийский трактат для настоящей лямур с домашним учителем немецкого. А ведь Господь Бог на небесах на все это смотрит, смотрит… Он терпелив, справедлив и милосерден, однако это не причина, чтобы его так бесстыдно провоцировать! Вы только представьте себе… Ночь, звезды, мы вдвоем безо всего, я интимно поливаю вас вареньем, а потом его так медленно… Вот тут‑то гнев Божий и обрушится на вашу беспечную голову, ибо грозен Господь наш к преступающим заповеди его!
— Кхм… — неожиданно громко прокашлялся Павел Аркадьевич. Я повернулся в его сторону, графиня продолжала сидеть, застыв, как кукла деревянная с остекленевшим взглядом, сжимая в окаменевших ручках кусок пирога, так что у него выдавилась начинка.
— Дас ис вас? — вежливо поинтересовался я.
— Да… ты тут че‑то про Бога нес, — лениво заговорил барин, — проповедник, что ли?
— О, найн! Я нихт ферштейн в вопросе истинной веры. — По счастью, близнецы выдохлись, и я вновь ощутил себя хозяином положения. — Мы всего лишь коснулись айн, цвайн, драйн? Да, кажется, драйн день, когда Господь сотворяет зверей и птиц. Я ничего не напутал?
— Ах, звери… Вот тока утром за медведем гналси! — оживился хозяин усадьбы. — Здоровущий такой зверюга, когти как чеченские ножи, а зубы, а лапы… Уж я его и шашкой, и из револьвера, и конем по‑всякому… Не могу одолеть! Уж так здоров, скотина! Напоследок схватился за плеть и как начал охаживать… Убежал‑таки, подлец!
Перед моим мысленным взором встала Наташа, бережно бинтующая маленького медвежонка, слезы в ее глазах, кровь на пушистой детской шерстке… Похоже, барин Павел Аркадьевич тоже, смакуя, перелистывал свои воспоминания, он довольно откинулся назад, хихикая и бормоча:
— Медведи — они… как люди. В глаза тебе смотрят, только что не говорят.
Им же прямо в лоб стрелять надо! Промахнешься — все, задавит зверюга поганая. У него же мозгов нет, силища немереная и человека заломать — первая радость. Нет, господа мои, я их, негодяев, травил и буду травить! Всех! До последнего! Пока хоть один по моей земле ходит, я из него из живого жир выдавлю Оленьке на забаву…
Отсмеявшись, граф сполз со стула и тяжелой походкой кавалериста вышел вон. Через некоторое время его примеру последовал и я. Хозяйка продолжала сидеть за столом в прежней позе столбнякового состояния.
— Так я пошел? Погуляю по саду, знаете ли… Очень полезно перед сном, врачи рекомендуют.
Она не реагировала на мои слова. Даже когда я осторожно помахал у нее перед носом руками, глаза Ольги Марковны оставались такими же тупо непроницаемыми. Не иначе как совместные усилия Анцифера и Фармазона произвели на нее сильное впечатление. Но каков же скотина сам барин?! Он же просто садист! Он испытывает удовольствие и когда убивает, и когда рассказывает об этом. Да еще и врет безбожно! Его необходимо срочно остановить… Такому кровавому психопату место только в дурдоме, за кирпичными стенами и железными решетками. И я серьезно настроен сделать все, чтобы запечурить его туда на веки вечные…
Вот с такими решительными мыслями я и спустился в сад. Вечерело… В быстро темнеющем небе серебряной монеткой тускло отсвечивала луна, звонко роились звезды. Воздух был свеж и полон сказочных фруктовых ароматов. Как раз созрели яблоки и груши, листва чуть трепетала от ненавязчивого ветерка. Все вокруг благоухало поэзией…
— Сереженька, я здесь. — Из‑за широкой яблони показалась узкая морда моей жены. Я радостно нагнулся к ней, обнял за шею, и ее ласковый язык счастливо пробежался вдоль моего уха.
— Наташа, ты не очень рискуешь? Я видел тут таких здоровенных волкодавов…
— Не волнуйся, любимый, дядя Миша с ними договорился. Они, конечно, верны своим хозяевам, но существует и звериная солидарность. Вообще у меня свободный пропуск в оба конца.
— Замечательно, а теперь слушай внимательно. Я как можно короче рассказал ей все, что удалось узнать. Ну или почти все… Болтать о разбушевавшейся страсти молодой хозяйки было бы крайне неразумно. Наташа и так разнервничалась, поняв, что мне придется ночевать в одном доме с оборотнем.
— Не переживай за меня, Фармазон подсказал, как можно запереть дверь. Я буду очень осторожен…
— Найди чеснок и повесь над входом, на пороге начерти мелом святой крест, а на подоконнике разбросай побольше зерен, — весомо добавила она. — Судя по всему, эта дамочка обычная упыриха, она боится серебра и холодного железа, у нее наверняка аллергия на лук и чеснок, изображение креста не может переступить ни одна нечисть, а зерна нужны для того, чтобы ее отвлечь. Вампиры почему‑то аккуратны до педантичности, они развязывают все узлы и собирают всю разбросанную мелочь. Это может и не понадобиться, но в каких‑то случаях дает тебе несколько минут форы… Боже мой, как я боюсь за тебя!
— Любимая, — я с наслаждением расцеловал волчицу в ласковые желтые глаза, — беги! Мне пора возвращаться в дом и превратить свою комнату в неприступную крепость. Не волнуйся за меня.
Она лишь жалобно вздохнула и, вильнув хвостом, скрылась в темноте. Ну, что же, значит, мне тоже пора… Так, где можно взять чеснок? Впрочем, вряд ли его держат в этом доме. И зерна — где мне их искать по ночам? Ладно, начерчу крест, должно сойти. По дороге я еще отломал подходящий сук. Теперь оставалось только забаррикадироваться…

* * *

Как я обратил внимание, все обитатели барского дома после десяти прятались по своим норам, надежно запирая двери. Добрый Парамон принес в мою комнату трехгрошовый подсвечник и, подозрительно оглядываясь, сунул мне настоящую серебряную ложечку.
— Бери, бери, Ганс… как по батюшке‑то, Сергеич?
— Наоборот, Серж Гансович, — улыбнулся я.
— Ну, тоже ничего… с кем не бывает… Ложку в кулаке держи, не выпуская, говорят, оборотень серебра боится. Мы тут все что ни есть такое носим, не ровен час, да и сгодится.
— Данке шен. — Я сунул ложку за голенище сапога.
— Чего?
— «Спасибо» по‑немецки.
— А, ну храни тебя Господь. — Старый лакей перекрестил меня на прощанье и
ушел к себе.
— Свойский дедок, — констатировал Фармазон, потягиваясь у меня на кровати. — Видать, ты ему очень приглянулся, а вообще‑то русские люди относятся к иностранцам с непонятной жалостью, как к безнадежно больным детям.
— А где Анцифер?
— Махнул в Город, говорит, ему надо срочно что‑то забрать из вашей квартиры. Просил присмотреть. Ты за разговорами‑то дверь не забудь запереть. Деревяшку нашел? О, самое то! Давай‑ка я сам поставлю.
— Думаете, она придет?
— Всенепременно! Ты же просто пленил несчастную женщину. Бедняжка весь ужин провела в ступоре, не в силах отвести от тебя взгляда.
— А вот это, между прочим, ваша заслуга! Зачем понадобилось нести эту псевдолюбовную чушь, да еще на дикой смеси трех языков с кошмарным акцентом?!
— Ну и че? — недоуменно скривил губы черт. — Я же нечистый дух, у меня девиз: «Сделал гадость — на сердце радость». Ты тоже запомни: «С кем поведешься — так тебе и надо!»
— Спасибо, удружили…
— Да сколько угодно, от всей широты души! Нет, ну ты сам подумай, какой скучной и пресной была бы твоя жизнь, если бы не я. Представь, что у тебя остался один Циля… Начнем с того, что ты бы вовсе не женился. Он бы из тебя отшельника сделал. А не вышло бы, так этот легкокрылый моралист, скорее всего, подсунул бы тебе в жены субтильную богобоязненную фифочку из религиозной семьи. Каждое воскресенье — в церковь, с утра до вечера — беспрерывные молитвы, посты, праздники, ночные бдения, заутрени, вечери и прочие прелести. Добавь еще секс только для деторождения. Никаких предохранительных средств! Каждые девять месяцев — по ребенку! И все наверняка кончилось бы тем, что он умудрился бы распихать вас обоих по монастырям, а ваших детей по церковным приютам. Теперь переходим к творчеству…
— Довольно! Я все понял. Однако если бы мне пришлось жить без Анцифера, то картинка бытия получилась бы еще более мрачная. Сойдемся на том, что белое и черное должно уравновешивать друг друга.
— Ладно, дипломат, считай, что мы с кудряшкой в белом до конца дней к тебе привязаны. У меня тоже совесть есть, я ведь понимаю, что только моим ты не будешь никогда. Как, впрочем, и Анциферовым… За что мы оба тебя конкретно уважаем.
— Фармазон, может быть, мне показалось…
— Эй, парень, — встревожился черт, — ты че это бледный такой? С желудком чего? А не надо было рыбный пирог солеными груздями заедать…
— Шаги… Шаги за дверью!
— Это она! — Резко уменьшившийся Фармазон прыгнул мне на руки. — Серега, давай под кровать спрячемся.
— Открой, — низким голосом потребовали из‑за двери. Я невольно вздрогнул, голос, несомненно, принадлежал Ольге Марковне, но был как‑то приглушен и звучал с хрипотцой.
— Ты что, с ума сошел?! Нипочем не открывай! Скажи, никого нет дома.
— Никого нет дома, — послушно повторил я
— Серж! Откройте, я сбежала от мужа, если он обнаружит меня стучащейся в вашу дверь, он убьет обоих.
— Ну… так… вы и не стучите. Я хотел сказать, поздно уже, шли бы вы спать, а?
— Я за этим и пришла, соблазнитель. — За дверью раздался каскад томных вздохов и осторожное царапанье. — Ой, я, кажется, ноготь сломала. Ну, не мучайте меня… вы же видите — я сама пришла, открой и возьми меня!
— М‑мне надо подумать. — Я обернулся к укрывшемуся под подушкой нечистому.
— Че ты на меня смотришь? Сам думай давай… Может, Циля ошибся. Он вообще‑то перестраховщик, между нами говоря. Вдруг графиня и не оборотень.
— Фармазон, а вы не могли бы выйти посмотреть?
— Че я, совсем дурной?! Тебе надо, ты и смотри.
— Но вам‑то она в любом случае ничего не сделает! — парировал я. — Нигде не написано о том, что оборотень может укусить черта.
— Нигде и обратного не написано. Мало ли что… Не толкай меня на хорошее дело, я и так в них по уши. Как в конторе отчитываться буду, ума не приложу…
— О, Серж! Серж, на помощь! — Неожиданно Ольга Марковна перешла в крик. — Сюда кто‑то идет…
— Муж? — напряженно спросил я.
— Нет… это не он. Неужели… не‑е‑ет! Помогите же мне, откройте!
Я бросился к двери и, невзирая на протестующий вопль Фармазона, выдернул сук, впуская в комнату перепуганную женщину. Красивое лицо графини было белее полотна, из всей одежды — длинная ночная рубашка, волосы растрепаны, в глазах — ужас. Мы вновь закрыли дверь на импровизированный засов.
— Кто там был?
— Упырь… — закашлялась она. — Я не хотела говорить, но… Это старое проклятие рода, раз в сто лет из земли поднимается страшный убийца и вновь собирает свою жатву. Видимо, он пришел по наши души.
— О Боже, совсем забыл начертить на пороге крест! — Я гулко хлопнул себя по лбу. — Надо же… а может, он нас не заметит?
— Упырь чует кровь и тепло тела.
— А почему вы его до сих пор не убьете?
— Муж устраивал целые облавы, но все бесполезно, оборотень ускользает из наших рук. В конце концов кто‑то сказал, что отпугнуть упыря может медвежий череп над входом.
— Еще одна весомая причина травить медведей?! — возмутился я.
— Да что вам за дело до этих медведей?! — в свою очередь рявкнула на меня
барыня. — Можно подумать, вы сюда пришли ради них, а не ради меня.
— Естественно, не ради вас! Я, между прочим, женатый человек и очень люблю свою жену. А если я и ляпнул чего лишнего за столом, то это не по своей вине, тут есть два веселых братца, которые периодически лезут не в свое дело.
— Так ты женат? — страшным шепотом процедила она, скрипя зубами и сжимая
кулаки.
— Ой‑ой, Серега… зря ты тут так разоткровенничался. Разве можно чувствительной женщине все лепить прямо в лицо без предисловия? Глянь, глянь, что делается…
На моих глазах барыня Ольга Марковна начала разительно меняться. Плечи расширились, рубашка затрещала по швам, пальцы стали толстыми и крючковатыми, волосы поднялись дыбом, кожа приобрела желтый оттенок и покрылась мелкими пятнами, а лицо… Куда делась былая красота? Подобные метаморфозы обычно демонстрируют в американских триллерах, но наблюдать за монстрами на экране — одно, а присутствовать при этом кошмаре лично… Hoc графини стал плоским, челюсти выдвинулись вперед, а оскал обнажил могучие клыки.
— Ошибочка вышла… Циля все‑таки оказался прав — эта взбалмошная тетка и есть упырь! Виноват, упыриха…
С каждым словом мой верный черт уменьшался на ладонь. Достигнув размеров спичечного коробка, он вспорхнул мне на плечо и заверещал прямо в ухо, оттянув его двумя руками:
— Да не стой же ты столбом, камикадзе! Прочти молитву и смиренно склони голову перед этой кровопийцей — гарантирую прямое попадание в Рай. Впрочем, если хочешь еще пожить… посопротивляйся, что ли!
Инстинктивно я поднял кулаки в боксерской стойке и на всякий случай сдвинул брови. Упыриха гортанно расхохоталась, закрывая спиной дверь. Ее смех скорее напоминал лай гиены, в нем сквозила уверенность и нескрываемое торжество.
— Серега, мать твою за ногу да об стенку! Чему тебя в армии учили, блин горелый? А ну влезь на стол! Вот так… Ноги шире, колени чуть согнуты, плечи расслабь. Бей по прямой в переносицу, в ближний" бой не лезь, по корпусу не молоти. Готов? Ну, давай, малыш, не позорь мои седины…
Барыня полезла за мной. Я зажмурился и ударил изо всех сил.
— Нокаут! — восторженно взвыл Фармазон, когда бывшая Ольга Марковна отлетела к двери и, треснувшись затылком, распласталась на полу. — Один, два, три, четыре, пять, шесть… нет! Встает… Объявляю второй раунд. Смотри сюда — вот так, нырком уходишь под удар, потом в солнечное сплетение — раз. Выпрямляешься и слева в челюсть — два! Запомнил?
Куда там… Упыриха мне и опомниться не дала. Одним прыжком взлетев с пола, она поймала меня за ногу и сунула ступню в рот. Я завопил.
— Че ты орешь? — укоризненно спросил черт. — У тебя же нога в сапоге, ей такую кирзу вовек не прокусить.
В самом деле, боли я не чувствовал. Тем не менее, перейдя на глупый стон, я как‑то извернулся и ударил каблуком левой ноги в нос чудовища, одновременно выдергивая из чавкающей пасти правую. В зубах упырихи остался лишь мой сапог, и она доедала его с видимым удовольствием.
— Фармазон, она его съела, — потерянным голосом констатировал я.
— Замечательно!
— Как это?
— Серега, ты че? Это же наш стратегический план. Военная хитрость! (Блестяще исполненная, к слову сказать.) Ты так натурально кричал, что даже меня ввел в заблуждение, артист…
— Прекратите издеваться! Вон она опять на меня облизывается…
— Хитрец, — лукаво погрозил пальцем нечистый дух. — Ты ведь не напрасно спрятал серебряную ложку в сапоге. Теперь она ее проглотила! Не пройдет и пара часов, как эта фифочка почувствует резь в желудке и умрет долгой смертью в страшных муках. Нечисть не выносит серебра… Выше нос, фельдмаршал!
— А… понятно, — приободрился я. — Слушай, а вот за эти два часа она… в смысле, она нас больше не укусит?

* * *

Фармазон не успел мне ответить. Ольга Марковна закончила с сапогом, удовлетворенно рыгнула и снова полезла на меня. Я пробовал защищаться… недолго. Упыриха ловко стянула меня со стола, уложила на кровать, я зажмурил глаза, изо всех сил упираясь обеими руками ей в челюсть… а потом…
— Минуточку, гражданка Филатова! Вот, взгляните, пожалуйста, что я вам принес, — раздался мелодичный голос Анцифера.
Барыня тяжело сползла с меня и, цедя слюну сквозь большие зубы, устало вздохнула. Я огляделся… Фармазон сидел на столе, свесив ножки, а белый ангел помахивал перед носом Ольги Марковны длинным макраме. Это было настенное панно, изображающее сову. Кажется, что‑то такое было в одной из наших комнат в Городе. Узлы! Наташа говорила, что упырь обязан развязать все узлы. Судя по тому, с какой страстью графиня взялась задело, — так оно и было. Правда, глаз с меня она тоже не спускала, не надеялась на мою порядочность (в том смысле, что, пока она занята, я не убегу).
— Не волнуйтесь, она до утра провозится. Тут узлы такой степени сложности — любо‑дорого посмотреть. Ваша супруга сама это сделала?
— Да, — почему‑то решил я. В принципе, Наташа могла и наколдовать.
— Очень похвально, — кивнул Анцифер. — Подобный труд требует усидчивости, терпения и высокохудожественного вкуса, приличествующего хорошей жене. Видите, пригодилось же…
— Спасибо. Вы… очень вовремя.
— Фармазон обещал позаботиться о вас.
— Он заботился, — подтвердил я. — Если бы не его советы, меня бы съели часом раньше. А если бы не его болтовня за ужином, она вообще бы сюда не пришла…
— Стараюсь, как могу, — широко улыбнулся черт. — Слушай, Циля, наш умник умудрился спровоцировать хлебосольную хозяюшку проглотить серебряную ложечку. Как думаешь, сколько она после этого протянет?
— Обычно часа два…
— Все узлы развязать успеет?
— Вряд ли.
— Стоп! — дошло до меня. — Вы хотите сказать, что пару часов спустя у меня в комнате будет валяться труп упырихи?
— Не упырихи, а графини Ольги Марковны, — наставительно поправил Фармазон.
— После смерти ее тело примет прежние формы.
— Выходит, рано утром у меня обнаружат труп хозяйки усадьбы в разорванной рубашке со следами побоев на лице… Безутешный муж соберет всю дворню, а я буду робко доказывать, что именно эта прекрасная женщина и есть злобный упырь. Мне хоть кто‑нибудь поверит? Я же иностранец, человек без паспорта, дело даже не дойдет до суда.
— Циля, он прав.
— Боюсь, что да.
Мы рядком уселись на кровати, тупо наблюдая, как сосредоточенная упыриха развязывает мудреные узлы макраме. Что‑то не так сложилось, не так… Если мы случайно избавили усадьбу от этого кровавого ужаса — слава Богу! Хотя, с другой стороны, я здесь для того, чтобы барина урезонить, а не жену его ложками травить. Вот если бы два дела сразу… Ой! Тогда получилось бы, что я вырезал всю семью… Тоже не выход. Как быть? Если через пару часов у меня на руках будет свежий труп, куда его деть? Какое оригинальное объяснение придумать, если меня кто‑нибудь увидит бегающим с мертвым телом через плечо? Кого именно заподозрят первым из всех обитателей усадьбы при банальном полицейском расследовании? Вот так вот… Столько вопросов и ни одного ответа в мою пользу.
Внезапно я ощутил невероятную усталость и огромную потребность просто выспаться. В самом деле, сколько же ночей я нормально, по‑человечески спал? За последнее время, кажется, ни одной.
— Анцифер, вы уверены, что до утра она управится?
— О… а… абсолютно, — зевая, протянул белый ангел. — Вы ведь, наверное, спать хотите? Ложитесь, Сереженька, я подежурю.
— Но неудобно все‑таки, вы ведь тоже устаете…
— Ложись, ложись, пока предлагают, — успокоил меня Фармазон. — Мы с Цилей — субстанции иного порядка, нам отдыхать необязательно. Я вот, например, целый месяц могу не спать, да… Белобрысый тоже, хотя у него глазки наверняка станут красными, как у кролика.
— Спасибо, — душевно поблагодарил я и, вытянувшись на кровати, словно отрубился. Как все‑таки замечательно устроен человек: нахожусь в чужом мире, кругом говорящие медведи, волки‑оборотни, хозяйка дома — упыриха, сидит в двух шагах, а я… сплю! Ни о чем не думаю, ничего не боюсь — сплю себе, и все тут. Кому рассказать — не поверит.
Утром меня разбудил лакей Парамон. Принес новые сапоги, сказал, что завтрак будет через час, и пожурил за незапертую дверь. Я кое‑как продрал глаза: ожидаемого трупа в комнатке не было. На полу валялись перекрученные веревочки, но макраме не было распущено до конца, два ряда узлов оставались точно. Стоило логично предположить, что Ольга Марковна не умерла, а честно трудилась вплоть до первых петухов, после чего, бросив недоделанную работу, рванула к себе. На моей подушке трогательно сопели близнецы, Анцифер — справа, Фармазон — слева. Они так крепко спали, что приход лакея никоим образом не потревожил их сон. Я осторожно встал, прикрыл обоих одеялом и пошел к умывальнику. За окном сиял новый день. Счастливо щурилось солнышко, качались зеленые ветви деревьев, небо было таким синим… Потом мне показалось, будто что‑то мелькнуло в саду. Я подошел к окну и глянул вниз. Так и есть! За знакомой яблоней притаился от посторонних взглядов низкорослый гусар в ярко‑малиновом ментике и кивере с султаном. Убедившись, что я его вижу, он воровато огляделся, давая мне знак спуститься вниз. Естественно, я пошел. Каково же было мое удивление, когда из‑под лакового козырька на меня глянули неподкупные глаза крысиного разведчика
— Здравияс желаюс, шпионус!
— Здравия желаю, — машинально ответил я. — Господи, парень, как же ты сюда попал?
— Ш‑ш! Замаскировалсяс под местныхс. Генералс ждетс докладас.
— Значит, передай, что я организовал покушение на старого Сыча. Мне удалось трижды его ранить, но мерзавец оказался живучим. Наша следующая схватка будет для него последней.
— Раненс?! Три разас?! — восторженно пискнул крысюк. — Кошкострахус будетс счастливс это слышатьс! Ты храбрецс, шпионус…
— Ты тоже. Давай не тяни время, беги домой. Мне кажется, что в помещичьей усадьбе, посреди лесов и деревень, гусар в парадном мундире выглядит несколько вызывающе. Я немного передохну и снова возьмусь за Сыча.
— Мы будемс рядомс на всякийс случайс, — пообещал разведчик.
— Привет генералу! — крикнул я вслед, но он уже ловко петлял между фруктовых деревьев, выделяясь на зеленом фоне, как красная мишень. Герой старался вовсю, быть более заметным просто невозможно.
Я еще немного побродил по саду, сгрыз яблоко и вернулся в дом. На этот раз завтрак ждал меня в моей же комнате. Присутствующий Парамон объяснил, что графине нездоровится, она пока у себя и просит меня провести урок поближе к обеду. Сам господин граф еще изволят спать, а на вечер у них готовится охота. Должен прийти лесничий, указать, где разгуливают медведи, а уж тогда все с собаками и ружьями начнут потеху. Когда лакей закончил, я уже твердо знал, что никакой охоты сегодня не будет. Как я это сделаю — еще неизвестно, но стрелять в медведей больше не будет никто. Точка. Немного успокоившись, я нашел перо и бумагу, нарисовал сердце, пробитое стрелой, написал свои инициалы, а под ними буквы «SOS». Сегодня мне понадобится любая помощь… После этого сложил лист самолетиком и пустил в сад. Вскоре за мной пришли. Барыня ждет. Ребят я будить не стал: они и в самом деле здорово умаялись. Выпросил у Парамона рюмку анисовой «для храбрости», а потом сам пошел в гостиную. У самых дверей меня остановила напольная фарфоровая ваза, в смысле — голос из вазы:
— Чем можемс помочьс, шпионус?
— Нужно остановить охоту на медведей, — сообразил ответить я.
— Зачемс?
— Ну… как это «зачем»? Охотников поведет лесничий — старый Сыч, а он нужен мне здесь. Я намерен его убить, не гоняться же за ним по всему лесу, да еще в присутствии сотни свидетелей. В вашем веселом мире разговаривают все, так что присутствующие лошади и собаки вполне могут дать против меня свидетельские показания.
— Могутс, — согласилась ваза. — Мы остановимс всехс.
— Без кровопролития! — строго предупредил я
— Учтемс…
Я козырнул, постучал в двери и вошел.
— Сядьте, господин Петрашевский. Настала пора поговорить откровенно. — Барыня Ольга Марковна сидела в глубоком кресле, от подбородка до ног укутавшись в плед, ее воспаленные глаза на бледном лице казались необычайно большими. — Как вам спалось?
— Крепко и сладко, — честно признал я, потом, опомнившись, добавил: — Зер
гут! Тре бьен! Ол‑райт!
— Вы ничего не заметили ночью?
— М‑м… нихт шпрехен… а что я должен был заметить?
— М‑м… — Теперь уже графиня, подозрительно глядя на меня, не знала, что сказать. — Ходят нелепые слухи, будто бы в округе появились какие‑то упыри. Конечно, это не более чем сплетни, но… вы точно никого не видели?
— Вообще‑то мне снился очень странный сон, почти кошмар, — осторожно начал я. — Будто бы в мою комнату пришли вы, случайно ошибившись дверью. Мы очень мило поболтали о пустяках…
— Надеюсь, пристойных?
— О, чрезвычайно пристойных! Погода, виды на урожай, литература и искусство — все, чем интересуются интеллигентные люди.
— А потом?
— Потом вы исчезли.
— Как, совсем?
— Ну, не совсем… на вашем месте появилось ужасное чудовище, которое съело мой сапог. Впрочем, я легко от него избавился.
— Каким образом? — подалась вперед барыня, и в ее глазах заиграли зеленые искорки злобы.
— Я повернулся на другой бок, и сон прекратился.
— Так просто… — разочарованно вздохнула она, а я простодушно развел руками. — Ладно, господин Петрашевский, попробуем перейти к уроку…
С этими словами графиня без прелюдий перешла к делу. Одним движением она плавно встала с кресла, оставив в нем плед. Я едва не зажмурился — на ней просто ничего не было! Боже ты мой, не знаю уж кто как, а я никогда в жизни не подвергался такому сексуальному домогательству. Ольга Марковна обладала роскошными формами, ее глубокие глаза излучали всепоглощающую страсть. Она молча облизнула пересохшие губы, одним движением бровей указывая на ряд широких кушеток в углу гостиной. Молодое упругое тело прямо‑таки лучилось здоровьем и желанием. Несколько странно для упырихи, проглотившей серебряную ложечку и обязанной умереть через пару часов…
— Сереженька… Сергей Александрович! Да очнитесь же вы, в конце концов!!!
— А? что… А? Анцифер…
— Да, это я! — строго произнес белый ангел, правым крылом закрывая мне обзор. — Закройте рот, возьмите себя в руки и отвернитесь. Так, уже лучше. Теперь вспомните, кто эта дамочка на самом деле. Ага… Надеюсь, у вас полностью пропало желание?
— Почти, — честно признался я. Барыня горделиво поворачивалась, принимая разные соблазнительные позы, но не произнося ни слова.
— Хорошо, тогда продолжим. А ну‑ка поднапрягитесь и попытайтесь припомнить тот несомненный факт, что вы женатый человек, у вас замечательная (Боже, что я говорю?!) супруга и вы имеете по отношению к ней некоторые обязательства. В частности, никогда не заглядываться на посторонних голых женщин, к тому же замужних! Помогло?
— Ну, уже процентов на восемьдесят.
— Отлично. Теперь вы сами скажите себе, что с вами сделает ваша жена, когда об этом узнает. Только честно и не опуская детали.
Видимо, я побледнел. Это заметила даже молчавшая доселе графиня. Похоже, она считала, что от ее пышной красоты я впал в столбняк, теперь вот‑вот упаду в обморок от нереализованного желания. На самом‑то деле я реально представил реакцию Наташи во всех возможных вариациях…
— Теперь ты будешь моим… — глухо выдохнула графиня, делая шаг в мою сторону. Я автоматически отступил назад. Она несколько удивилась, но продолжила: — Мне нравятся мужчины, которых надо завоевывать. Я хочу тебя, немец.
— Найн! — твердо отказался я. — Их бин женат. Моя фрау Наташа — зер гут супруга! Дас ист ее либен, либен, либен… Короче, мне действительно нельзя! Ну никак! Вы меня правильно ферштейн?
— Женщинам не говорят «нет». — В томном голосе голой графини прорезались металлические нотки. — Ваша жена далеко, она ничего не узнает, а я рядом, и последствия отказа могут быть… достаточно болезненными.
— Это угроза?
— Конечно нет… Это лишь логическое развитие событий, которые непременно произойдут, если я не… — Она еще раз сделала попытку приблизиться, но я ловко отскочил за рояль.
Итак, все возвращается на круги своя… Ночью за мной гонялась страшная упыриха, а супердейственный Фармазон успешно руководил фронтом моей обороны. Изменилось не многое. Я по‑прежнему убегаю, однообразно прячась за стулья, стол, тумбочки, кресла, прыгая по диванам и кушеткам, следом шумно сопит уже вспотевшая от страсти секс‑бомба местного уезда, и белый ангел, стыдливо прикрывая глаза, пытается выдать кучу полезных советов одновременно:
— Прыгайте, прыгайте же! Вот так… и не смотрите на нее, не отвлекайтесь! Такая женщина кого угодно с ума сведет… За кресло! Вот, не высовывайтесь, какое‑то время она вас поищет… Сереженька, будьте бдительны, она ищет слева. Вон ее ножка показалась… Господи, какая ножка! Какой изгиб бедра, а колено, а эта плавная линия голени, так певуче перетекающая в изящную щиколотку… Бойтесь ее! Ибо адово это искушение! Под рояль, под рояль, быстро… Ага, не поймала! Дышит тяжело… Грудь так и накатывает и откатывает, накатывает и откатывает, накатывает и… ка‑ка‑а‑я грудь! Что за форма, объем такой… ух! Соски едва вздрагивают, как зернышки граната, а нежная плоскость живота так чарующе плывет вниз, к этому треугольнику любви. Ну не смотрите же вы на нее, в конце концов! Да что вы, обнаженных женщин с ошеломительной фигурой, жаждущих плотской любви, бегущих за вами и готовых на все, никогда не видели?!
Естественно, при всей этой беготне многократного стука в дверь никто не услышал. Это уже когда красный от ярости Павел Аркадьевич, топая ногами, заорал во всю мощь, мы трое сообразили оглянуться, но было поздно — графиню занесло.
— Пошел вон, дурак! У нас урок.
— Что‑о‑о? — обомлел барин.
— Шнелле, шнелле, руссише швайн! — неожиданно для самого себя выкрикнул я. Не знаю, как хозяин оценил мой немецкий, но его словно ветром сдуло. На Ольгу Марковну это произвело самое благоприятное впечатление, она решила, что если уж я послал мужа, то только для того, чтобы сию минуту отдаться ей. Как же…
— О майн либен! — расцвела она.
— О майн Готт! — ответил я, вовремя прячась за спинку дивана, страстная графиня стукнулась об нее головой, недооценив силу мужского коварства.
— Ну‑у… нельзя же так с женщиной… — укоризненно протянул Анцифер, стараясь смотреть в потолок, а не на застрявшую задом вверх барыню. — Проявляйте твердость, а не грубость.
К сожалению, именно моя грубость и возбудила в Ольге Марковне очередной всплеск африканской страсти. Она умудрилась отодвинуть тяжелый диван в нужную сторону и поймать меня за руку. Мы покатились по ковру в партерной борьбе. Я начал орать, чувствуя, что вот‑вот стану жертвой бессовестного насилия. Бить женщину я не мог, а оттолкнуть не удавалось — руки соскальзывали с ее мокрой кожи.
— Анцифер!
— Уже бегу… а, минуточку! Там шаги за дверью, может быть, Павел Аркадьевич вернулся?
Дверь распахнулась с ужасающим грохотом. В проеме действительно стоял гневный барин с большим охотничьим ружьем. При виде распростертого меня и графини сверху он пошел пятнами… Потом покраснел так, словно собрался лопнуть, и, потрясая двустволкой, завопил:
— Пристрелю кобеля немецкого!
В ту же минуту в двери просочился заспанный Фармазон. Черт неловко ткнул под руку хозяина, ружье дернулось, и двойной заряд разнес большую вазу с цветами.
— Ух ты… И не стыдно? Сами развлекаетесь, а меня разбудить забыли… Циля, это ты такой роскошный бардачок устроил? Не оправдывайся, я по глазам вижу, что ты. Графиня в неглиже и мыле, рогоносец махает дедовским дробовиком, а наш герой‑любовник утомленно загорает на собачьем коврике. Циля, ты же воруешь мои прерогативы — втравить хозяина в такое…
— Убью, фриц поганый, — снова взвыл барин, лихорадочно пытаясь перезарядить двустволку.
Графиня под шумок чмокнула меня в челюсть и гордо встала, стряхивая осколки и лепестки:
— Скотина, я все могу объяснить…
— Да уж, сделайте милость, — сдержанно пробурчал я, пока Анцифер с Фармазоном ставили меня на ноги.
— Что ж тут объяснять, ласточка моя?! — удивился хозяин. — Разве ж я не вижу, что этот немчура здесь вытворяет? Он же, насильник, тебя, счастье мое, едва не…
— Кто? Я?!! — Близнецы гирями повисли на руках, пытаясь меня удержать, но плотина терпения лопнула! — Где у вас глаза, тиран репоголовый? Да ваша супруга мне с первой встречи проходу не дает! Забодала своей любовью окончательно! Я требую оградить меня от ее озабоченности. В культурных странах за такое домогательство тихого домашнего учителя можно под суд угодить!
— Что? Он… как он смеет, Оленька?
— Очень даже смею! Она ваша жена? Так вот и проследите, чтобы она свою неудовлетворенность на мою бедную голову не сваливала!
Я выдохся. В комнате стало тихо‑тихо. Барин переводил умоляющий взгляд с жены на меня, на общий кавардак, потом снова на жену…
— Серега, ты глянь, мужик явно не в себе: губки дрожат, цвет лица в зелень отдавать начал, языком шевелит не по делу, ножками сучит… Зря ты с ним так сурово. Обманутым мужьям глаза нужно открывать постепенно.
— Да, — вздохнув, поддержал братца погрустневший ангел, — как‑то не по‑христиански получилось. Без милосердия, без человеколюбия, справедливо, но… жестоко. Может быть, в душе этого самодура еще остались хоть какие‑то чувства, раз он так страдает. А ведь страдания исцеляют душу…
— Ладно, я был не прав. Прошу прощения у всех присутствующих! Я… попробую прочесть что‑нибудь лирическое, о восстановившейся любви. Надеюсь, поможет…
— А… о… у… — было возопил Анцифер, но Фармазон ловко засунул ему в рот его же кружевное жабо.
— Читай, Серега! Пусть всем будет хорошо! Я чуть прикрыл глаза, вспоминая…

Пограничье. Поле боя.
Ты да я да мы с тобою.
Постоянная война,
Я один, и ты одна.
Слева пушки, справа бомбы,
Душ пустые катакомбы,
Как берлинская стена.
Чья вина? Ничья вина.
Мы живем в пылу сражений,
В взрывчатости отношений,
В мертвой пропасти без дна,
И победа не видна,
Но расписаны, как ноты,
Канонады, артналеты.
Наша бедная страна
В эти дни совсем бедна.
Убедившись в неудаче,
Мы сойдемся и поплачем,
Поцелуемся спьяна.
Что поделаешь — война…

— Оленька! — всхлипнул барин, протягивая руки.
— Павлик! — прошептала барыня, бросаясь в объятия супруга.
Господи, неужели у меня получилось? Помещики Филатовы поливали друг друга слезами, умиленно обзываясь при этом самыми ласковыми именами. Братцы впервые посмотрели на меня с неподдельным уважением, кажется, этим стихотворением я действительно угодил всем. Непонятно, правда, чего теперь делать лично мне? От «барской ласки» я избавлен, но если и этой ночью Ольга Марковна припрется меня есть, то ведь надо как‑то подумать о собственной безопасности. Вопрос о медведях отодвинулся на второй план. Живучего волка‑оборотня тоже нельзя не брать в расчет. Запутался я — А тут еще подбежали двое рослых молодцов в охотничьих костюмах и хором заскулили:
— Беда, батюшка барин…
— Подите к чертям болотным, холопы! — огрызнулся Павел Аркадьевич. Он настолько увлекся обниманием жены, что забыл про все на свете. — Вон из дома, и до охоты не беспокоить меня, бал‑бесы осиновые! Ты уж прости, душенька, вечно лезут не вовремя…
— Так ведь о том и речь, — сбивчиво извиняясь, попятились егеря. — Не прогневайся, барин, а только…
— Что еще?! — уже не на шутку рассердившись, зарычала Ольга Марковна, заподозрив, что ее разглядывают отнюдь не с почтительным страхом в глазах,
— Не будет сегодня охоты.

* * *

Дальнейшие события развивались шумно и динамично. Графиня вновь завернулась в свой плед, Павел Аркадьевич бросился во двор, пинками гоня неповинных егерей. По доносившимся воплям я понял, что кто‑то до отвала накормил всю свору охотничьих псов, теперь они ни за что не пойдут по следу. Ах, крысюки… так тонко и талантливо провести всю операцию — молодцы! Барин ругался как извозчик, но все тщетно, виновных не нашли. Естественно, кто, как не крысы, мог вскрыть любые склады, закормить голодных псов до неподвижного лежания и скрыться незамеченным. Мысленно поблагодарив отчаянных разведчиков Кошкострахуса, я неторопливо двинулся в сад, Анцифер с Фармазоном остались сторожить графиню. Им было о чем поговорить, а я надеялся, что мое послание дошло и до Наташи. Хотя понимание того, как она рискует, появляясь в саду днем, пришло гораздо позднее — сначала я просто был безумно рад ее видеть.
— Любимый, я здесь. — На этот раз она пряталась в зарослях смородины на другом конце сада. — Как ты?
— Все позади… Пока цел и невредим, а полчаса назад восстанавливал счастье одной семейной пары. Знаешь, иногда мои стихи приносят вполне ощутимую пользу.
— Не увлекайся, милый. — Волчица ласково потерлась щекой о мое колено. — Когда ты вернешься? Я уже скучаю…
— Мне тоже тут невмоготу, но, честно говоря, я не знаю, что делать. Сегодня барин собирался на охоту, мы с крысюками испортили ему все удовольствие, но… понимаешь, это лишь временная отсрочка. Господин Филатов предельно туп и травит медведей из нескольких соображений сразу. Его жене нужен животный жир для косметических целей, он сам успешно сдает шкурки за рубеж, самый большой череп медведя хотят прибить над входом в дом как отпугивающее средство от упырей, ну и хозяину усадьбы просто приятно убивать. По‑моему, последняя причина для него самая весомая. Что мне делать?
— Задуши его подушкой! — воодушевленно пустилась издеваться Наташа. — Заставь наглотаться нечищеных орехов и дай слабительного. Посади в сарай и корми только семечками. Напои пивом, а в туалет не пускай. Загони под шкаф и…
— …подпилить ножки? Старый чукотский метод охоты на тараканов. Старо как мир… Родная, кроме шуток, я — поэт, а не коммандос.
— Как скажешь, милый… Тогда заколдуй его.
— Но у меня нет стихов о перевоспитавшихся самодурах.
— Плохо, надо что‑нибудь придумать…
— Слушай, — я присел на траву и обнял жену, перебирая пальцами серо‑серебристую шерсть, — когда наконец кончится вся эта беготня? Ты не скучаешь по старому Петербургу, по нашей маленькой квартирке, по работе… Эй! Тебя уволят за прогулы!
— Ерунда, с директрисой я разберусь. Мы не можем вернуться, пока у Сыча мой талисман. Пока ты был здесь, медведи еще раз обшарили его избушку, они почти разобрали ее по бревнышку, но бабушкиного креста не нашли.
— А без него нельзя?
— Без него я слабею… — Наташа положила голову, ткнувшись холодным носом мне в ладонь. — Я никому об этом не говорила, даже самой себе… Как ведьма, я теряю силу. Мне стало труднее произносить заклинания, некоторые уже не срабатывают. Я боюсь, что однажды не смогу сменить облик и буду вечно скитаться в волчьей шкуре. Сережка, милый, родной, единственный, нам обязательно нужно его вернуть, или… мы потеряем друг друга навеки.
— Вот вы где спрятались, зоофил с мохнатой… ой! Молчу… О жене хозяина только хорошее, и не потому, что она ведьма, а так, на всякий случай… Серега, двигай в дом, тебя все ищут — барин опять собрался на охоту.
— Как? Я полагал, что без охотничьих псов…
— Вот так! Похоже, у него пунктик на этом деле, а графиня с пеной у рта требует своего домашнего учителя, доброго герр Ганса. Короче, целуй супругу, прощайся — и за дела. Я отвернусь, чтобы этого не видеть…
— Любимая, тут Фармазон пришел.
— За тобой? — печально вздохнула она.
— За мной. Возвращайся в лес, подготовь всех, у меня предчувствие, что этой ночью что‑то будет.
— Береги себя.
— Ты тоже.
Когда я вышел из сада к барскому дому, на площадке у входа толпились разгоряченные охотники с обрывками упряжи в руках. Все возбужденно галдели, а Павел Аркадьевич вновь наливался красным, пока не приобрел свекольный оттенок. Мы с чертом намеревались его обойти, но не успели. Барин цапнул меня за рукав, разворачивая лицом к дворне:
— А ну стой, немец! Вот ты мне скажи, при всех скажи: у вас в Европе поганой такое бывает?!
— Бывает, — решил я. — А что именно?
— Запорю всех, скоты! Всю дворню в батога! Всю жизнь мне испоганили… поубиваю!!!
— Смилуйся, барин. — Егеря толпой рухнули на колени.
— На, полюбуйся! — Едва не задыхаясь от ярости, хозяин усадьбы швырнул мне в руки целый пук непонятных кожаных кружев. Я потянул одну ленточку и ахнул от восхищения! Ни одно французское белье не могло сравниться тонкостью узора с ажурной работой крысиных зубов. Нет, я их явно недооценивал. Такие вещи надо на всемирных выставках народного творчества демонстрировать с гордостью за отечество.
— Ну, чего молчишь? Это же моя лучшая упряжь была. Поводья, чепрак, оголовье, шлеи, недоуздки, подпруги, даже вожжи — все изгрызено!!! Бывает такое в Европе вашей, а? И ведь так мне всю конюшню подчистили! Ни одну лошадь не запряжешь… Че ты скалишься? Че скалишься, немец? Охоты не будет. Смешно тебе, да?! А кто виноват, я спрашиваю!
— Он, — спокойно сказал кто‑то.
Мгновенно повисла гробовая тишина. Потом все взгляды напряженно сошлись на мне. На всякий случай я деланно улыбнулся и фамильярно похлопал барина по плечу:
— Зер гут! Тре бьен шутка! А кто это тут, собственно, такой умный?
Из‑за спин дворни показался старый Сыч, перемотанный бинтами, с костылем под мышкой и прежней злобой в глазах.
— Сереженька, все пропало, бегите! — трагическим голосом посоветовал ангел с правого плеча.
— Не надо паники, Циля, — мгновенно парировали слева. — Куда он побежит? Пусть здесь помрет героем. Ты ведь давно мечтал записать его в великомученики?
— Эй, старик! Ты ведь мой лесничий, кажется? — проснулся барин. — А ну говори, говори все, что знаешь об этом человеке.
Сыч, естественно, не стал упускать ситуацию и выдал с размахом во всю ивановскую:
— Я знаю его. Этого негодяя давно разыскивают власти шести стран за мошенничество, разбой и воровство детей! — Все ахнули и подались назад. — Он не кто иной, как знаменитый Гамельнский Крысолов! У него есть волшебная дудочка, стоит в нее подуть, сразу все крысы и мыши идут за ним гурьбой, выполняя все его приказы. Он страшный колдун! Наверняка ему удалось наслать порчу на ваших собак. Конечно же именно он заставил крыс сгрызть всю упряжь. Его надо схватить и сжечь!
— Павел Аркадьевич, ну кого вы слушаете? — начал было я, но осекся…
Барин смотрел на меня с такой нездоровой подозрительностью, что оправдываться было бессмысленно. Егеря подталкивали друг друга локтями, однако не двигались с места.
— Так вот ты что за птица, немец‑перец‑колбаса, — недобро начал отставной самодур, хватая меня за рукав. — А коли мы тебя в полицию сведем, так, поди, и награду дадут? Говори, подлец, сколько за твою голову в шести странах уплатить обещают?! У, немчура проклятая…
— Пустите меня, думкопф! — Мою шальную голову захлестнули ничем не оправданный гнев и уж совершенно непонятная гордость за свою «родину Германию». — Их бин честный немец! Я не позволю вам позорить майн фатерлянд! Зиг хайль! Унд дер офици‑и‑рен!..
— Взять его! — заревел Павел Аркадьевич, первым бросаясь на меня с кулаками.
В общем, мы подрались немного… Он разбил мне нос, а я ему дал в глаз, очень удачно. Потом еще успел пнуть пару раз, после чего подоспели дворовые холопы, меня, естественно, скрутили и очень деликатно понесли на конюшню. Старый Сыч прихрамывал рядом, грязно ругался, истошно требуя моего немедленного сожжения. Видимо, тот факт, что инквизиция меня не дожгла, не давал ему покоя. Но русские мужики оказались куда более рассудительными людьми.
— Побойся Бога, что ж мы, нехристи какие? Живого человека жечь… Вот ужо полиция приедет, так там в уезде и разберут, а то жечь… Иди отсюда!
Удобно уложив меня на охапке сена, егеря принесли хлеб, яички, молоко в крынке, а перед тем как выйти, низко кланялись, тихо благодаря:
— Спаси тебя Господь за то, что барину нашему в морду дал. Откушай, не побрезгуй, молочка попей. Вот ведь, подишь ты, немец, а какой человек… Двери в конюшню заперли. Я вольготно развалился в сухом душистом разнотравье, запрокинув голову, чтобы остановить кровь. Лошади сочно хрупали овсом, под потолком носились ласточки, мне было хорошо, и мысли казались кристально чистыми. Больше не надо никого обманывать, не надо изображать из себя то, чем на самом деле не являешься, не надо говорить с акцентом, не надо глядеть на эти противные рожи. Все, пора становиться самим собой. В конце концов, на самом деле все не так уж и плохо. Барин не поедет на охоту, и хотя бы сегодня медведи будут спать спокойно. Барыня… Ну, может быть, ложка подействует хотя бы к вечеру. Старому Сычу не удалось склонить народ к самосуду, похоже, егеря его недолюбливают. Эх, жизнь моя — копейка медна‑а‑я…
К дверям конюшни кто‑то подошел, зыркнул на меня свирепым взглядом сквозь щель и злорадно просипел:
— Ладно, поэт… Вот только дождись ночи…

* * *

Анцифер и Фармазон появились тут же, только я подумал о еде. Хлеба был целый каравай, вареных куриных яиц — четыре штуки, молока — полная крынка, так что мы закатили пир горой. Черт хвастался напропалую: дескать, именно он научил меня так драться.
— Не, мужики, вы бы видели сейчас его морду! А я не поленился, сбегал посмотрел… У толстобрюха глаз так заплыл, что бровей не видно, и подпрыгивает при ходьбе — так классно ему Серега сапогом под зад приложил!
— Это было просто замечательно! — воодушевленно поддерживал братца скромный Анцифер. — Когда он вас ударил, я уж было решил, что вы подставите и другую щеку, но вы… Ах, как вы ему вмазали! Рукоприкладство — это грех, но я горжусь вами.
— Мне и самому как‑то приятно было, — признался я, — хотя с непривычки здорово ушиб палец. А вы не в курсе, что они там собираются делать?
— Граф булькает, как таз с вареньем, у него постельный режим и огромная примочка на пол‑лица. Графиня мучается животом у себя в спальне, кусает подушки, отплевывается перьями и орет, чтобы не беспокоили. Вся дворня передает из уст в уста народную сказку о том, как умный немец побил глупого барина. Сыч шныряет по углам, злобный как аллигатор, на всех огрызается и явно строит козни. Уездный пристав сможет прибыть только завтра, поэтому сегодняшняя ночь решающая.
— Я должен все успеть.
— Правильно, а какой у нас план, майн генераль?
— Фармазон, прекратите издеваться. Никакого тактического плана у меня нет. Я уже говорил вам и Наташе, что совершенно не представляю себе, что делать дальше. Я никого не хочу убивать, да и не могу, если на то пошло. Вспомните перестрелку с Сычом… Стыдоба. Три ранения, а он бегает. Нет, кровопролития — это не по мне. Стихов, умертвляющих потенциального врага, у меня тоже нет. Итак, ваши предложения?
— Дались тебе эти медведи, — шумно начал нечистый, — дались тебе эти крысюки, дался тебе этот Сыч, далась тебе эта же… Все. Я сказал достаточно, чтобы присутствующие оценили мой такт и прямолинейность.
— Анцифер, скажите, неужели этот двуличный подстрекатель на самом деле половина моей души?!
— Увы, Сергей Александрович…
За разговорами незаметно опустилась ночь. Забегал конюх, справился о здоровье, проверил лошадей и принес мне рюмку водки с огурцом.
— Ты, немец, нос‑то не вешай… Надумаешь бежать — конюшню не ломай, вон в том углу лаз есть, тока солому разгреби. Однако ночью лучше тут отсидись, вдруг опять упырь объявится. Дождись первых петухов, а уж там Христос тебе в подмогу. А двери я запереть должен, для порядку.
Мы посоветовались и тоже решили переждать до утра. Фармазон было нацелился на рюмку, но Анцифер успел осенить ее крестным знамением, и черту осталось лишь раздраженно плеваться. Около полуночи лошади стали проявлять первые признаки беспокойства, мы насторожились. Черт припал к дверным щелям и доложил обстановку:
— Братва, дело кислое! По всей территории усадьбы разгуливают волки, а наш недостреленный старикашка стоит прямо перед конюшней и что‑то бормочет, размахивая руками. По морде видно: читает заклинание, гад…
— Может быть, пора воспользоваться лазом? — спросил я.
— Не выйдет, я ж тебе говорю, тут волки как по Бродвею разгуливают. Мгновенно заметят, вычислят и съедят с пуговицами.
— Будем молиться! — твердо решил Анцифер. — А ну‑ка опуститесь на колени, прикройте глаза, сложите руки вот так…
— Ага, обрадовался! Щас я тебе помолюсь! Хочешь, чтобы меня совсем уволили?
— Хватит орать! Вечно вы цапаетесь, как сведенные! — прикрикнул я, вглядываясь в щель. — Посмотрите, они что‑то задумали.
Повинуясь приказам вожака, серые хищники кольцом окружили конюшню, а десяток самых рослых старый Сыч медленно вел в атаку. Кони бились в стойлах, вставая на дыбы и стуча копытами, в воздухе пахло смертью.
— Сейчас он отодвинет засов, волки бросятся внутрь, и нам всем наступит неминуемая хана! — прозорливо заключил Фармазон.
— Ребята, ну вы же существа высшего порядка, сделайте что‑нибудь!
Сыч приближался… Анцифер углубленно читал молитву, черт приготовился к худшему и лишь отряхивал соломинки с черного одеяния. Я тоже не видел никакого выхода, но мою мятущуюся душу вместо отчаянья наполняла здоровая злоба. Из‑за этого маньяка моя жена навсегда останется волчицей, талантливые крысюки пойдут войной на Город и погибнут, барин выздоровеет и окончательно затравит медведей, даже если его жена все‑таки умрет, это тоже сыграет на руку злодею, ведь в округе останется только один оборотень. А его подручные в качестве награды растерзают ни в чем не повинных лошадей, которые и сопротивляться‑то не могут, потому что надежно привязаны в стойлах…
— Ну нет! — вскочил я, хватая висевший на стене серп.
— Серега, ты че? — отодвинулся Фармазон. — Не надо так нервничать, все устаканится… В Раю неплохо, а если залетишь к нам, я первый буду заглядывать в гости… Я тебя там не брошу, не переживай. Брось железочку, а?
— Он их не получит! — рычал я, с размаху обрубая крестьянским серпом поводья и недоуздки. Лошади косили безумными глазами. — Хотя бы их он не получит без боя… Фармазон, гоните их к выходу!
— Не идут! Они чуют волчий запах, они напуганы, и у них нет вожака.
— Вот этот подойдет? — Я повис на гриве рослого, черного как смоль жеребца. Он свирепо раздувал ноздри, приплясывал, и крутые мускулы, перекатываясь под лоснящейся шкурой, говорили о яростной жажде жизни. Такой конь будет биться до последнего…
— Братан, ты гений! — вдохновенно взвизгнул черт, подсаживая меня на лошадиную спину. — Держись крепче. Если ты свернешь шею — меня за это только похвалят!
— А… остальные пойдут за ним?
— Побегут! Они же табуном от волков мокрого места не оставят. Главное, чтобы этот негр первым вылетел в дверь.
— Фармазон! Сыч снимает засов.
— Придумал!!! — Бес пулей бросился к молящемуся в уголке ангелу, схватил забытую всеми рюмку водки, вновь вернулся к коню, задрал ему хвост и, плеснув под него содержимое, старательно растер ладонью. Благородное животное встало на дыбы, заржало дурным голосом и бешеной торпедой рвануло с места. Именно в это время старый Сыч широко распахнул двери… Я не видел, куда его снесло. Меня занимали более насущные проблемы: как удержаться на этой сумасшедшей скотине! Остальные лошади ломанулись за нами, сдирая бока. Отчаянный визг волков потонул в хрипе и ржании. Ошалевшие от испуга и ярости, кони остервенело топтали серых разбойников. При каком‑то особенно резвом прыжке моего коня я выпустил гриву и кубарем отлетел в клумбу. Лошади разбежались. Уцелевшие волки тоже дали деру, но, несмотря на весь адский шум, ни один человек не рискнул высунуть нос из дома: люди боялись упыря.
— Серега, Серега, эй! Ты живой? — Фармазон вышел из конюшни раньше, но по ходу Анцифер его опередил:
— Слава Господу нашему, вы живы и, надеюсь, невредимы! Что, злой дух, не вышло твое пакостное дело?
— Не повезло… — притворно сокрушаясь, подмигнул мне улыбающийся черт. — Очередной злорадный план ужасного террориста Фармазона потерпел полное фиаско. И все из‑за душеспасительных молитв некоего белокурого доброжелателя.
— Спасибо всем! — громко вмешался я, потому что ангел уже готовился дать достойный отпор. — Парни, а ну прекратите дуться друг на друга. Если вы оба равные части моего подсознания, то я от ваших вечных склок скоро душевнобольным стану. Пора подсократить амбиции и прийти к разумному компромиссу. Не могу я больше враждовать сам с собой. Хочу внутреннего мира, любви и согласия. Кто против?
— Он! — хором сказали близнецы, одновременно указывая друг на друга.
Я приобнял их обоих за плечи и продолжил:
— Довольно ссор и претензий. Да здравствует сотрудничество и взаимопонимание! Забудьте о прошлом, живите настоящим, верьте в будущее. Протяните открытые ладони и скрепите дружеским рукопожатием начало новой эры наших деловых отношений!
— Как сказал… — умилился черт. — С чувством сказал, проняло аж до кишок… Эх, была не была! Циля, вот тебе моя рука!
— Не буду я ему руку подавать, — поджав губки, отвернулся белый ангел.
— Почему? — не понял я.
— А вы посмотрите, в чем она у него. И запах… Мне едва удалось ухватить Фармазона за шиворот, разобиженный черт гневно махал кулаками перед носом невозмутимого Анцифера.
— Пусти меня! Я же коня под хвостом не для удовольствия, между прочим. А этому… чистоплюю этому я в глаз! Не держите меня…
— Анцифер, вы должны извиниться!
— Я? Извиниться?! Перед ним?!!
— Именно вы, именно извиниться, и именно перед ним! — строго потребовал я. — Пока вы были заняты, Фармазон приложил все силы, чтобы помочь мне спасти лошадей. Если он при этом не побоялся запачкаться — честь ему и хвала. Хотя, конечно, руки следовало бы ополоснуть.
— Ну, если вы настаиваете, — пожал плечами светлый дух. — О нечистый и лукавый бес, прими мои искренние извинения. Возможно, я не сразу оценил глубину и благородство твоего поступка. Сходи к умывальнику, не забудь воспользоваться мылом, и я первый пожму твою мужественно вымытую руку.
Их диспут прервал сдержанный рык. Мы обернулись, с трех сторон на нас опять смотрели волки…

* * *

Вот так, нельзя забывать о живучих врагах. Видимо, пока мы спорили, оборотень пришел в себя и как‑то сумел организовать сбежавших волков. Единственное место, куда мы могли бы отступить, — двери барского дома, но они наверняка глухо заперты. Но больше бежать некуда — мы медленно попятились к дверям, а волки так же медленно последовали за нами.
— Кто в теремочке живет? А ну открывайте! — зашумел Фармазон, но, естественно, никто не отозвался.
Оборотень вышел из‑за конюшни, удовлетворенно потирая руки. Он хромал еще сильнее, под глазом чернел кровоподтек, а его хриплое дыхание, казалось, отравляло воздух нечеловеческой злобой.
— Сереженька, вы бы как‑нибудь довели это дело до конца. Только посмотрите, он ведь весь израненный, а до сих пор живой. В следующий раз обязательно дострелите, из человеколюбия…
Я машинально кивнул белому ангелу и тоже пару раз пнул каблуком в дверь. Бесполезно.
— Тебе никто не откроет, — тихо захихикал старый Сыч. — Ты умрешь здесь, тебя разорвут волчьи клыки. Знаешь, как это бывает? Волчьи зубы так остры, что сначала человек даже не ощущает боли. Он лишь удивленно смотрит на глубокие резаные раны, больше похожие на следы от ударов ножом. Обычно волк рвет горло и начинает есть с живота. Если ты не будешь сопротивляться, то выгадаешь легкую смерть. В противном случае они начнут резать тебя на куски еще живого. Ты хочешь умереть быстро, поэт? Тогда не дергайся и слушай меня молча. Я изучил тебя… Твою магию невозможно просчитать — она непредсказуема, но все же и здесь есть одно слабое место: у тебя нет коротких стихов. Все, что ты читаешь, достаточно длинно, и мы можем успеть оборвать заклинание до того, как оно войдет в силу, заставив тебя захлебнуться собственной кровью…
Ему не стоило тратить столько времени на пустопорожние угрозы. Решил убить, так убей! А то старик, увлекшись, впал в те же ошибки, в которых упрекал меня. Он заболтался. К тому времени, когда разговоры уже всем наскучили, за дверью раздались уверенные шаги, и она широко распахнулась… На пороге стояла Ольга Марковна! Ну, почти она… В смысле, она, конечно, но уже перевоплотившаяся. Упыриха радостно вперила в меня взгляд, плотоядно щелкнула зубами и пошла в атаку. Мы оказались меж двух огней. Близнецы, мгновенно уменьшившись, взлетели на балкон и уселись там, прощально помахивая ладошками. Старый Сыч заворчал, потом быстро сбросил одежду и превратился в перемотанного бинтами волка. Это выглядело несколько комично, но даже в таком виде я не рискнул бы выйти с ним один на один. Громадный волк поднял шерсть дыбом и грозно прорычал:
— Теперь я убью тебя, поэт…
— Ничего не имею против, — подумав, решил я. — Заступиться за меня некому, оружия под рукой никакого, даже убежать и спрятаться негде… Единственное, что хотелось бы, так это извиниться перед уважаемой графиней Ольгой Марковной за то, что ей сегодня ничего не достанется…
— Как это? — низким, хрипловатым голосом переспросила упыриха. — Я хочу тебя. Вчера не успела, значит, сегодня ты — мой!
— Эй, Сыч! Может быть, уступите даме? Видите, какая она голодная…
— Мои волки тоже голодны, — огрызнулся оборотень. — Не морочь мне голову, я сам тебя убью.
— Ты не получишь и капли его крови! Этот человек — только моя добыча!
Упыриха уперла руки в бока, обливая волка презрительным взором. Старый Сыч оскалил пасть, демонстрируя острые зубы, а я осторожно шагнул в стороночку.
— Пошел прочь, плешивый пес! Его мясо принадлежит мне!
— Уйди с дороги, грязная дура! Я первый напьюсь его крови!
— Ну… вы тут сами разберитесь. Не бойтесь, я не убегу, просто подожду тут, на ступенечках.
Оборотень и графиня так и не смогли прийти к единому мнению, в результате чего и произошла вполне ожидаемая драка. Шерсть летела во все стороны! Волки, сгрудившись, хором болели за Сыча, я, чисто из вредности, за Ольгу Марковну. Анцифер и Фармазон оставили балконные перила, присели рядом, жарко обсуждая гладиаторское побоище.
— По‑моему, силы неравны… Она все‑таки женщина, к тому же с ложкой в животе.
— Много ты понимаешь, Циля! Да эта горилла хоть половник проглотит, и ничего… Даже целый столовый набор из серебра — не поперхнется.
— Ребята, они друг друга стоят. Лично для меня кто победит — принципиального значения не имеет. Какая разница, кто конкретно меня съест?
— Серега, ты фаталист! Или у тебя в голове зреет очередной коварный план? Зуб даю, что ты уже придумал взрывоопасный стишок, после которого оба бармалея превратятся в безобидных резиновых пупсов.
— Фармазон, не приставай к хозяину с глупостями, и без тебя тошно. Почему же все идет не так? Почему волк‑оборотень, трижды раненный серебряными пулями, все еще вершит свои темные дела? Почему упыриха бодро бегает, хотя должна была умереть еще прошлой ночью? Может быть, изменилась сама структура серебра и оно уже не смертельно для нечисти?
— Не знаю, не знаю… Одно предположение у меня, конечно, есть, — начал я, поудобнее располагаясь на мраморных ступеньках. — Мы ведь скормили Ольге Марковне обычную серебряную ложку, а вот пули для Сыча были еще и освящены!
— Что‑то он не торопится тапочки отбрасывать, — скептически сощурился черт.
— Да просто жизненно важные органы не задеты, но раны дают о себе знать: вон посмотрите — он же весь выдохся.
И вправду, оборотень с упырихой выпустили друг друга. Волк тяжело дышал, до колен высунув язык, мокрые бока вздымались, как кузнечные мехи. Поцарапанная и покусанная графиня тоже выглядела не лучше. Мне было интересно, придет ли им в голову мысль наконец объединить свои усилия? Монстры внимательно посмотрели на меня, потом друг на друга, сложили в уме два плюс два, перемигнулись и действительно пришли к соломонову решению.
— Кровь — мне, — выдохнула упыриха.
— Мясо — пополам, — согласно кивнул оборотень.
— Сережка, я пришла! — из‑за угла дома вылетела серебристо‑серая волчица. Мы обнялись. Анцифер с Фармазоном — тоже. Сыч и Ольга Марковна застыли столбами.
Следом за Наташей появились шесть громадных фигур. Медведи! Ну вот, теперь силы хороших и плохих сравнялись.
— Ты звал нас, Пастух?
— Да. Большое спасибо, что пришли. Я уже начал уставать от навязчивого внимания вон того приставучего волка. Вы не могли бы указать ему самую короткую дорогу к лесу?
Одной медвежьей оплеухи оказалось достаточно, чтобы старый Сыч кубарем покатился по дорожке, с треском влетев в ухоженную клумбу. Прочие волки рискнули было вступиться за вожака, но молодые медведи быстро показали, кто в лесу хозяин. Упыриха, пользуясь моментом, бочком, бочком пошла на меня…
— Любимый, кто это?
— Та самая графиня Филатова Ольга Марковна. По совместительству, в ночное время, подрабатывает местной достопримечательностью. Ест всех подряд. Прошлой ночью пыталась закусить мной — не вышло, жаждет реванша.
— Да я сейчас из нее… — Наташа оскалила зубы и подняла дыбом шерсть.
— Ведьма, уйди, — неожиданно тихо попросила графиня, — мне нужна человеческая кровь. Ты должна понять…
— Еще шаг, и я заставлю тебя пить свою собственную. Никто не поднимет руку на моего мужа.
— Уступи… Мне надо. У меня серебро в желудке… если до утра я не напьюсь… ты знаешь, что будет…
— Знаю, но ты его не получишь. Сережа, она не врет насчет серебра?
— Нет, это я могу гарантировать.
— Ты стрелял в нее?
— Дорогая, как ты могла подумать? Я — и вдруг стреляю в женщину?! Дело было так: в гости зашел лакей Парамон, подарил мне серебряную ложечку, я сунул ее в сапог, а она, когда пришла, сапог съела. Фармазон говорил, что обычные упыри после этого долго не живут.
— Она — не обычная… Если до утра она не попробует крови, то действительно умрет.
— Ведьма, помоги мне… уступи… только один глоток… — Голос упырихи перешел в неразборчивый хрип. Грозный медведь дядя Миша подошел к ней сзади и деликатно прижал ее руки к бокам. Капкан медвежьих лап был настолько крепок, что бедная графиня даже не делала попыток вырваться.
— Что с ней делать, Пастух?
— Право, не знаю…
— Твоя жена — добрый человек. Раз уж она говорит, что ей жить только до утра, может быть, нам взять ее в лес и накормить медом?
— Вряд ли это поможет, — задумалась Наташа, наморщив нос. — Разве что от души наестся сладкого перед смертью, да и похоронить проще, где‑нибудь на солнечной поляночке. Вот если бы… Я попробую!
Она прикрыла глаза и быстро пробормотала какое‑то заклинание. Ничего особенного не произошло. Наташа почесала лапой за ухом, что‑то просчитала в уме и повернулась ко мне:
— Не получается… Помоги.
— Чем? — удивился я.
— Просто положи мне руку на спину, закрой глаза и ничего не говори.
Пожав плечами, я сделал все, как она просила. Через пару секунд словно электрический разряд пробежал по моей руке от пальцев к плечу и тонкой иглой уколол сердце. Я вздрогнул. Потом где‑то в глубине сознания сформировалась ответная искорка, побежала через грудь в плечо, а из плеча — в запястье, и вот уже волчья холка едва заметно дернулась от горячего проникновения.
— Все. Спасибо, любимый. Посмотри…

* * *

Хм… не совсем понимаю, чего добивалась моя жена своими заклинаниями, но в результате всего на дяди Мишиных лапах картинно возлежала графиня Ольга Марковна в своем человеческом обличье. Сценка несколько напоминала подобный кадр из «Кинг‑Конга». Волосы барыни были распущены, ночная рубашка свисала лохмотьями, взгляд светился гремучей смесью благодарности, ревности, смущения и бесстыдства одновременно. Она спрыгнула из медвежьих объятий на землю, грациозно потянулась и пошла на меня медленным танцующим шагом.
— Я так благодарна вам, Серж… Вы снова сделали из меня полноценную женщину. Нет слов, чтобы выразить всю гамму чувств, переполняющих мою душу. Я хочу…
— Все! — строго рявкнула моя жена. — Тема хотения закрыта надолго, если не навсегда. Будешь приставать к чужому мужу — все космы повыдергиваю!
— Господин Петрашевский, — всплеснула руками графиня, — что эта волчица себе позволяет! Как вы можете спокойно выслушивать ее абсурдные притязания на свободу вашего выбора?
— Она не волчица. Вернее, не всегда волчица. Это моя жена, Наташа, я вас предупреждал. Что вы на меня так странно смотрите? Не приближайтесь, я вас боюсь…
— Неужели как женщина я способна внушать страх? Все это так странно… Вы женаты на волчице, она не подпускает к вам нормальных женщин, и вы же упрекаете меня…
— Это ты нормальная женщина?! — мгновенно вспылила Наташа. — Иди в дом, накинь что‑нибудь, а то мельтешишь тут разрезами до бедра… Любимый, или ты отвернешься, или я за себя не отвечаю!
— Стыдно, любимая, — я вообще смотрю в другую сторону!
— Сережка, не доводи меня…
— Стоп! А в самом деле, из‑за чего мы ссоримся? Ну сделали из упырихи прежнюю дамочку, дальше что?
— Надо извлечь из нее ложку.
— Дать слабительное или рвотное?
— Что?! Да как вы только подумать об этом посмели? — испуганно отшатнулась Ольга Марковна, — Я не позволю издеваться над моим бедным желудком.
— А вас никто не спрашивает! — в один голос ответили мы. — Надо бы и то и другое. Фармазон! Вы не в курсе, где можно достать подобные лекарства?
— Щас порыскаю в доме, — охотно откликнулся нечистый.
— Я проконтролирую, — вставил свое слово Анцифер, — а то мало ли что он притащит.
— Замечательно, — решил я. — А теперь… «Ба‑бах!» — неожиданный выстрел грохнул у самого моего уха.
— Оленька! Не бойся, я спасу тебя! — В дверях в исподнем и тапочках на босу ногу стоял бледный барин Павел Аркадьевич. В его руках дымилась уже знакомая двустволка. Медведи сдержанно заворчали, но я подозревал, что второй ствол еще заряжен, и не мог позволить себе роскошь — подставить под пулю чью‑то жизнь.
— Прекратите стрельбу! Здесь женщины и… нет детей. Ольга Марковна, скажите ему, пожалуйста, что вам не причиняют вреда, пусть уберет свое дурацкое ружье.
— Как это не причиняют? — стервозно вопросила графиня, подбегая к мужу. — А кто собирается поить меня всякой дрянью?
— Но… это же в лечебных целях.
— Сережка, не оправдывайся. Вот он, значит, каков, мерзавец, топтавший копытами маленького беззащитного медвежонка. Сейчас, сейчас… Одно маленькое заклинание, и я превращу его в мусорное ведро.
— Какое хамство! — вновь возвысила голос барыня. — Мало того, что чужого мужа даже на время не дают, так еще и собственного угрожают переделать!
— Не волнуйся, Оленька, — дрожа как осиновый лист, начал трясти ружьем отставной военный. — Я сейчас… я сам их всех… по‑позастреляю! Беги сюда, золотце мое!
Графиня с супругом дружно отступили к открытой двери, держа нас под прицелом. Мы не рвались их преследовать. Когда хозяева скрылись и засовы лязгнули, на балконе появились две улыбающиеся физиономии.
— А вот и мы! Между прочим, раздобыли все, что нужно. Рвотного, правда, не нашлось, но зато касторового масла — целая бутыль! Серега, не томи, где жертва?
— Графиня? Только что ушла с мужем.
— Как это? Зачем ты ее отпустил? Кого же я теперь касторкой поить буду, Цилю, что ли?
— Ну уж нет! Увольте, — отодвинулся белый ангел. — В самом деле, Сергей Александрович, что здесь произошло?
— Заявился граф с берданкой, затеял стрельбу, Ольга Марковна увидела в нем героя‑спасителя, и они полюбовно отступили в спальню.
— И вы их не задерживали?
— Очень надо… выстрелит с перепугу — еще попадет в кого…
Мои рассуждения прервал страшный нечеловеческий крик в глубине дома.
— Она опять превратилась в упыриху! — первой догадалась Наташа, — Надо ломать дверь! Дядя Миша!
Здоровенный медведь просто рухнул на дверь всем весом, выломав ее с петлями, запорами и косяками. Мы наперегонки бросились внутрь. В гостиной горела свеча, слышался грохот передвигаемой мебели и непрекращающиеся истошные вопли. Моя жена серой молнией мелькнула впереди, на четырех лапах она, естественно, бегала быстрее, я догадался запрыгнуть на спину медведю, а Фармазон с Анцифером неслись над головой, завывая, как фашистские истребители. Мы успели вовремя. Упыриха отчаянно крутилась по комнате, пытаясь сбросить с загривка вцепившуюся волчицу. Наташа рычала, не разжимая зубов, и я на ходу попытался поймать ее за задние лапы. Дядя Миша схватился с Ольгой Марковной врукопашную, они покатились, ломая мебель, так что мы с женой отлетели в сторону. Наташин хвост ткнулся в мой нос, я чихал не переставая. Анцифер суетился рядом, подсовывая платочек, а его братец, усевшись на шкаф, шумно комментировал очередной раунд:
— Итак, графиня кусает медведя за ухо. Ухо волосатое, ей невкусно… выплевывает. Ага, вот теперь медведь завалил нашу дамочку на развалины дивана и начал… начал… О, какой интим! Какие позы! Как он ее обнимает! Бедняжка сопит от боли и выворачивает партнеру челюсть. Ап! Она его скинула броском через голову с упором ноги в живот. Откуда такая сила? Неисповедимы тайны женского организма… Бросок, захват, подсечка! Браво, медведь! Он снова на высоте, проводит болевой прием и заламывает графине ногу за спину. Все! Она подавлена и смята… Два хлопка о ковер — просьба о прекращении поединка. Гонг! Победителем турнира объявляется медведь, дядя Миша. Цветы и аплодисменты мохнатому чемпиону!
— Фарма… чхи! зон, пожа… жа… апчхи! луйста, прекратите болтать. Лучше а‑а‑апчхи!!! дайте же ей слабительное, в конце концов.
— С превеликим удовольствием! Пусть мишка еще ее помучает, я как раз успею воспользоваться.
По счастливому стечению обстоятельств Ольга Марковна как раз открыла рот, матеря нас всех за то, что мешаем ей кушать, и ловкий черт махом вылил полбутылки касторового масла. Барыня поперхнулась, но дядя Миша, по душевной доброте, закрыл ей лапой рот, «чтобы не выражалась», волей‑неволей пришлось глотать. Оставшуюся часть Фармазон умудрился вбухать в несчастную, когда та пыталась укусить медвежью лапу и вдохнуть свежего воздуха. Он бы и бутылку ей скормил, если бы попросили…
— Любимый, нам снова придется поколдовать. До рассвета не больше часа, если он застанет ее в образе упырихи с серебряной ложкой в желудке, она умрет.
— Фармазон уже угостил барыню касторкой.
— О, это лекарство быстродействующее. Надо поторопиться, есть шанс полностью избавить женщину от такого черного проклятья. Обними меня, нам надо рискнуть еще раз…
Наташа снова читала заклинание, видимо, какую‑то силу она черпала и из меня. Дядя Миша продолжал удерживать упыриху, самыми ласковыми словами уговаривая ее не вырываться. Ольга Марковна вроде бы одумалась и притихла: я думаю, касторка и заклинание начали действовать. Вскоре в медвежьих лапах безвольно повисла соблазнительная женская фигурка. Графиня опять пришла в себя…
— А кстати, — вспомнил Фармазон, — кто тут, собственно, орал, словно кот кастрируемый?
— Это барин, Филатов Павел Аркадьевич, — сочувственно пояснил Анцифер, указывая на завернутый в портьеру дрожащий сверток, лежащий вверх ногами в перевернутом кресле. — Не надо над ним смеяться… Несчастный испытал такой шок при виде любимой жены, на его глазах превращающейся в ужасное чудовище… Думаю, теперь ему долго будет не до охоты, зато…
— Мне… нужно в уборную! — неожиданно откровенно оповестила всех графиня и, схватившись за живот, опрометью бросилась из гостиной.
— Кажется, все получилось как нельзя лучше? — улыбнулся Анцифер.
— За это надо выпить! — радостно подмигнул черт. — Я тут совершенно случайно надыбал симпатичную бутылочку «Смирновской». Старый розлив, традиционные русские рецепты, коллекционная вещь… Как насчет по рюмочке?

* * *

Медведи проводили нас до того памятного места, где лес переходил в узкий коридор. Сыча мы так и не нашли, надо было делать ноги, складывалась такая ситуация, но… Не хочу даже оправдываться, сами видите — меня вечно отвлекают. Зато по крайней мере одна поставленная задача решилась раз и навсегда — в этом лесу больше никто не будет травить медведей. Близнецы навестили усадьбу, доставив к обеду самые свежие сведения.
— Серега, барин — готов. В смысле получил по заслугам за все преступления против Винни‑Пухов. Нет, нет… он живой! От страха не умер, но психика у мужичка и так была истерическая, а тут такое потрясение. Полез к жене с поцелуями, а она — раз! Два! На счет три перед окосевшим супругом зубастая упыриха с приказом пожертвовать пару литров крови. В общем, дядька по сю пору не в себе, лакеи возят его по дому в кресле‑каталке и кормят с ложечки. Душераздирающее зрелище! Мораль — думай, на, ком женишься. Это и тебя касается, кстати…
— С графиней все иначе, — вступил Анцифер. — Благодаря заботе и пониманию вашей супруги она сумела избавиться от постороннего предмета в животе.
— Это все я! Я! Я же ее касторкой напоил!
— Помолчи, пожалуйста. Так вот, я обратил внимание на ее глаза. Они — обыкновенные! Нет ни малейшего намека на принадлежность к темным силам. Видимо, серебро, находясь в ее организме, каким‑то непостижимым образом уничтожило ту вредоносную часть, из‑за которой женщина становилась упырихой. Очень похоже на излечивание язвы или злостной опухоли. Вот если бы мы позволили ей до утра напиться кровавого коктейля — черная сущность снова взяла бы верх! А так… Ольга Марковна стала нормальной женщиной. Где‑то взбалмошной, где‑то грубой, где‑то даже распущенной, но — человеком! Я считаю это очень хорошим поступком. Мы все прошли страшное испытание, не пролив ни капли крови. Обещаю, что на небесах это зачтется.
— Не спеши с гарантиями, вспомни, сколько дырок хозяин насверлил старому Сычу!
— И это хороший поступок, — твердо заключил ангел. — Ибо все деяния его есть зло, и нам еще придется хлебнуть горя, так как маньяк ухитрился сбежать.
В общем, эпопея действительно окончилась довольно удачно. На прощание дядя Миша обнял нас с женой:
— Иди, Пастух. Мы всегда будем помнить о тебе и ждать. Спасибо за все. Когда тебе понадобится наша помощь и сила — просто посмотри на небо, отыщи Большую Медведицу и попроси. Ты почувствуешь ответ — мы будем рядом. У тебя прекрасная жена, никому не давай ее в обиду. Ведьмы тоже женщины, они могут хоть иногда быть слабыми… Прощай, Пастух! Мы не можем выходить за пределы леса, но в этом коридоре ни одна нечисть не посмеет высунуть носа. Иди…
Огромный медведь и шестеро его собратьев подошли к самому порогу, и страшный медвежий рев заставил задрожать стены. В нем звучала твердая решимость и недвусмысленная угроза, так что если какой‑либо монстр и надеялся ущипнуть нас на обратном пути — он живо одумался. Хранимые суровым рыком наших друзей, мы беспрепятственно прошли весь коридор, через те же двери вышли на улицу. Был глубокий вечер. Горели редкие фонари, светились окна в домах, но верный Боцю терпеливо ждал нас, свернувшись кольцом на полулицы. Вид у него был настолько огорченный и придавленный, что мы оба поняли, что произошло.
— Ему удалось бежать? — напрямую спросила Наташа.
— Да, прекрасная принцесса… Моя его упустила. Я лишь на секунду отвлекся, маленькие дети играли с моим хвостом, хотели цветную чешуйку на память. Пока я отцеплял, он выскочил в окно и совсем убежал. Я очень виновата…
— Не печальтесь, мой достойный друг. Конфуций учит нас, что даже самая великая победа не стоит и одной слезы ребенка. Негодяю просто невероятно везет.
— Я дунула огнем ему вслед, сильно обжег, но он успела прыгнуть в трамвай. Мне надо было сжечь всех?
— Конечно нет! Вы вели себя честно и благородно, а теперь не окажете ли мне услугу довезти нас с женой до дома?
— О, простите, что не успела сам предложить вам это! «Кто другу в помощи откажет — да будет проклят под луною. А кто просить заставит друга — тот вовсе зря на свет родился!»
— Прекрасные строки, — решили мы, усаживаясь в чудесным образом появившуюся беседку. — Кто это написал?
— Я… — скромно потупился Боцю. Мы поаплодировали.
Во время короткого полета Наташа прижалась к моему плечу и ничего не говорила. Я обнял ее, как‑то особенно остро предчувствуя, что все еще далеко не кончено, что, оправившись, Сыч начнет откровенно беспощадную борьбу и нас ждут самые суровые испытания. В эти минуты Наташа действительно представлялась мне маленькой покинутой девочкой, слабой и беззащитной… Кроме меня, у нее никого не было, если бы я мог, то, наверное, укрыл бы ее в своих ладонях и никогда больше не выпускал в этот жестокий мир… Упыри и оборотни, кровь и железо, жертвы и злодеи, извечное противоборство сил Света и Тьмы — как интересно следить за всем этим со стороны на страницах книг или телеэкрана. Как же бывает тяжело и страшно, когда оно становится для тебя реальностью. Я не герой и никогда не буду героем, жизнь не должна складываться из постоянной борьбы, и я сейчас многое бы отдал за несколько дней нормального человеческого счастья. Тихого, бытового, мещанского… которое нам, судя по всему, еще долго не светит. Главный сюрприз ждал меня, когда я вошел на кухню. На столе, на табуретках, на подоконнике, на полу — везде стояли плетеные корзины, полные помидоров. Я только ахнул… Моя жена, почти с порога отправившаяся в ванную, этой роскоши еще не видела. Крысиный генерал держал свое слово, хотя, ей‑богу, я не понимал, чем заслужил столь «высокую» награду. Ведь Сычу удалось уйти. Если, конечно, со мной рассчитались только за его ранение… Но вообще‑то в этом случае задание не считается выполненным. Позади раздались легкие шаги, и счастливый визг моей супруги заполнил всю квартиру.
— Наташенька, ты меня калекой сделаешь! Не кричи над ухом. Что же теперь со всей этой овощебазой делать?
— Ам… ням… ум… чавк, чавк!
— Любимая, вполне может оказаться, что мы их и не заработали.
— Чавк, чавк… ам… ум?
— Я имею в виду, что, по условиям договора, следовало обеспечить нашего волка‑шизофреника отдельной могилой в престижном районе. Но если помнишь, ничего подобного не произошло, так как же ты можешь уничтожать неотработанную зарплату?
— Ум? Чавк, чавк! Ням… — Моя жена равнодушно пожала плечами, выбирая помидор покрупнее.
— Послушай же, мы не имеем права. Ты прекратишь хоть на минуту?
Наташа вздохнула и, не отрываясь от дела, посмотрела на меня с плохо скрываемой угрозой. В этот момент растрезвонился телефон, я махнул рукой и отправился в комнату. Звонил сэр Мэлори, каким‑то образом он уже знал, что мы вернулись. Я кратенько постарался рассказать ему о всех наших приключениях. Старый рыцарь был в полном восторге.
— Блям балеминто сапертино! Устремус емун в тряшку! Я всегда в вас верил, дорогие мои! Это уже большая победа! Что вы намерены делать дальше?
— Даже не знаю… Что‑то делать, конечно, надо, только вот с чего начать? Сычу удалось спрятаться, мы нигде его не нашли. Он ранен, обожжен, все его планы разрушены, избушка в лесу переломана, и даже работа лесничим под большим вопросом, так как барин на охоту выберется не скоро. Как вы думаете, где он сейчас?
— Молодой человек, судя по вашему рассказу, наш общий враг просто потерял голову. Он совершает ошибку за ошибкой. С одной стороны — это усиливает наши позиции, с другой — он же становится совершенно непредсказуемым. Ясно одно — раз он не справился с вами сам, то обязательно прибегнет к помощи более высоких сил.
— Не уверен, что правильно вас понял…
— Григосомлярно, мисухирка елкингтон!
— Так бы сразу и сказали.
— Я так и говорю. Поэтому настоятельно рекомендую завтра же собраться у меня дома, покопаться в компьютере и хотя бы примерно вычислить, к кому может направиться старый Сыч, чтобы принять соответствующие контрмеры.
— Замечательно. Буду к обеду, устроит?
— Лякомисус! Трень хрянь пиропиндоус!
— И вам спокойной ночи…
Когда я вернулся на кухню, Наташа сидела на табурете с раздувшимся животом, счастливая донельзя.
— Любимый, — сладко мурлыкнула она, — не сердись на меня, пожалуйста. Все совершенно законно! Зная твою болезненную щепетильность в некоторых вопросах, я решила немного ускорить события. В смысле — дать делу официальный ход. После магазинов я зашла в комитет, встретилась с непосредственным начальством Сыча, объяснила ситуацию… Там просто за голову схватились! Оказывается, никто и не думал причинять хоть какой‑нибудь вред бедным крысюкам. Сыча тут же уволили с работы. На него заведено дело, прокуратура готовит бумаги на арест.
— Ты серьезно? — не поверил я.
— Конечно. В Городе не потерпят беззакония. У нас разрешено все, что не мешает жить другим. Сыч нарушил это правило, теперь им займется милиция, а к крысюкам прямо в моем присутствии была отправлена делегация для переговоров. Так что полученные помидоры — наша честно отработанная премия за избавление крысюков от «преследователей» комитета. Хочешь один, маленький? Или даже два…
— Но… почему же ты не сказала сразу?! Если все удалось решить законным путем, ради чего я бегал в монашеской рясе, с кремневым пистолетом?.. Ради чего вообще вся эта стрельба, нелепые геройствования, превращения?
— Глупый… любой женщине надо хоть иногда видеть, что из‑за нее совершаются самые сумасшедшие поступки. Я очень тебя люблю! Хочешь помидорку? Бери все три! Гулять так гулять!

* * *

Поздним утром, после завтрака и поцелуя на дорогу, я отправился в гости к сэру Мэлори. Меня сопровождали Анцифер и Фармазон. Выйдя из подъезда, черт напропалую хвастался, что рискнул украсть один помидор, овощ не продемонстрировал, объясняя тем, что был вынужден тут же съесть, иначе из квартиры не вынести. Врал, естественно, никто ему не поверил.
— Сергей Александрович, не очень хотелось бы перегружать вас лишними разговорами в такое прекрасное утро, но вот есть парочка вопросиков… очень маленьких.
— Господи, Анцифер, иногда ваша излишняя вежливость просто утомляет. Давайте без предисловий, спрашивайте.
— Что вы намерены делать с вашей шпионской карьерой? Должен признать, что дебют в качестве кадрового разведчика вы провели блестяще, но…
— Я вас понимаю. Что ж, видимо, после выполнения задания генерал Кошкострахус в моих услугах не нуждается. Он занят дипломатическими переговорами, надеюсь, они быстро придут к разумному соглашению.
— Ха, но ведь ты не убил старикашку, а значит, задание не выполнено до конца, — вставил Фармазон.
— Я и не собирался его убивать.
— Не лепи горбатого, Серьгунька, здесь все свои!
— Нет, нет, по условиям устного договора я подряжался избавить крыс от притеснений старого Сыча. Если генерал воспринял это как обещание чисто физической расправы — его дело. Но вот мы решили проблему мирным путем — и он тоже не в обиде. Уже сам факт того, что нас завалили помидорами, говорит о признании наших заслуг на самом высоком уровне.
— Как сказано‑то, а? Какая патетика, какой пафос… Между прочим, ветеран крысиной войны, всю грязную работу сделала за тебя твоя же супруга.
— Фармазон! — вспылил я. — Да с чего вы все время ко мне цепляетесь?
— Ладно, замнем эту тему, — примиряюще вмешался Анцифер. — Я рад, что вы решили покончить с профессиональным шпионажем. Тогда еще один момент. Вы как‑то начинали рассказывать, каким образом все это вообще закрутилось… Как началось начало, вот! По сию пору кое‑что ускользает от моего понимания.
— Что именно?
— Сколько я помню, первым делом вы заинтересовались странным запахом волос вашей жены.
— Взяла не тот дезодорант! — язвительно хрюкнул Фармазон, но получил от нас с ангелом удвоенный подзатыльник.
— А самой последней каплей оказались следы чужой крови, перепачкавшие ей лицо. Она говорила о какой‑то убитой девочке, кровавом пиршестве или о чем‑то подобном, где ей пришлось принимать участие.
— Это… неправда! — заступился я. — Наташа не могла убить ребенка. Она не помнит ничего такого, я ей верю. У нас пока нет собственных детей, но вы бы знали, как она их хочет…
— Вот одну и похотела! — снова высунулся черт и снова словил по шее. — Где моя конституционная свобода слова?! Будете драться — вообще ничего не буду говорить…
— Вот и молчи, для твоего же здоровья полезнее. Но, Сергей Александрович, уважаемый вы мой, откуда у вас такая непоколебимая уверенность, если даже ваша жена не может толком ничего сказать в свое оправдание, ссылаясь на невразумительную потерю памяти?
— Да, откуда такой склероз в ее годы? Или она хорошо сохранилась для своих восьмидесяти шести? Ай!!! Ну сейчас‑то за что, диктаторы?
— Не отвлекай нас, бес окаянный, — вежливо попросил Анцифер. — Так вот, я бы хотел узнать, что же такое произошло на самом деле?
— Каким образом?
— Посоветуйтесь с сэром Мэлори… Я подумал и решил, что это действительно неплохая идея. Ведь появится шанс снять камень с Наташиной души. Она же мучается, я вижу. Итак, на повестке дня с моей стороны всего один вопрос… Хозяин дома был переполнен энтузиазмом. За всю его многолетнюю войну со старым Сычом он никогда не добивался столь впечатляющих результатов. Откупорился столетний коньяк, на столике появились лимон и сыр, сэр Мэлори наполнил пузатые фужеры и поднял тост:
— Дрюмдалия корвенсио иллюсгарис!
— За победу, — поддержал я и сразу взял быка за рога: — Сэр Мэлори, у меня есть пара вопросов…
— Весь во внимании, мой дорогой друг… Я обстоятельно рассказал ему историю с кровью на Наташиных губах. Старый рыцарь слушал молча, не перебивая, меланхолично прихлебывая густой янтарный напиток.
— Сергей Александрович, вы абсолютно правы, рано или поздно эту задачку следовало бы решить. Хотя, признаться, я думал, что вы спросите о другом…
— О чем же?
— Вы помните первую встречу с Сычом в монастырском подземелье?
— Еще как!
— Если Иван‑царевич не поймал бы его за хвост… мы пили бы коньяк за упокой, а не во здравие. Так вот, меня очень интересует, откуда негодяй узнал о вас? Как сумел к вам проникнуть? Где он вообще видел ваше лицо? Я не думаю, что ему удалось побывать в вашем мире, но вся операция построена так, словно он отлично вас знает и… ненавидит!
— Ума не приложу, — задумался я. — Честно говоря, все было недосуг в этом разобраться. Наташа рассказывала, что он ее околдовал и повел смотреть на мою казнь. Видимо, у Сыча были хорошие связи в монастыре, и те, кто был с ним в сговоре, знали, что он оборотень. Но ведь, с другой стороны, это говорит лишь об одном‑двух подкупленных монахах… Разве это так уж важно?
— Важно то, откуда он вас знает! — весомо заявил сэр Мэлори. — Где еще вы могли встречаться так, чтобы он вас запомнил? Голимантра сюсь микусь ля робрибур. Вохилем пас! Умисус гредиус доткепра… Выходит, он знал вас настолько хорошо, что объявил врагом номер один. Даже в годы мрачного средневековья не так легко было отправить человека на костер по обвинению в колдовстве, а все сразу назвали вас колдуном! Почему? Откуда такая уверенность?
— Я тоже хотел бы знать… Но неужели это нельзя как‑нибудь выяснить? Ведь должны быть какие‑то волшебные книги, магические зеркала, гадания на кофейной гуще, в конце концов. Вы ведь волшебник, помогите мне заглянуть в прошлое!
— Магия — это вам не компьютер, — задумчиво насупился великий летописец. — Я не могу ввести ваше имя в базу данных и дать команду поиска всех мест, где ваши файлы совпадают с файлами злого оборотня. Кряус, бин крякус. Холидей… ам? Блюссимур!
— Значит, все‑таки шанс есть?! — Я воспрял духом.
— Есть идея, — уточнил хозяин. — Чем в настоящее время занята ваша драгоценная супруга, из‑за которой разгорелся весь сыр‑бор?
— Помидорами. Она их ест, закатывает на зиму, готовит томат‑пасту, варит аджику и разливает по банкам томатный сок.
— Это надолго?
— Часа на четыре. Сейчас она королева кухни, ее лучше не беспокоить. Любое постороннее движение она воспринимает как факт покушения на ее личные
помидоры.
— Что ж, не будем отнимать у женщины святое… — рассудительно согласился сэр Мэлори и сразу сделал мне деловое предложение: — Хотите, я отправлю вас в прошлое?
— Куда?!
— В тот отрезок времени, когда ваша жена ушла из дому и вернулась со следами преступления на лице. Вы сможете, как сторонний наблюдатель, выяснить всю правду и, возможно, предпринять соответствующие меры в будущем. Идет?
— А… мне ничего с собой брать не надо? Вдруг придется защищаться от кого‑нибудь…
— Вас никто не заметит.
— Ну а вдруг? От случайностей никто не застрахован. Знаю я ваши параллельные миры. Переход совершенно незаметен, а в результате вечно остаешься безоружный и одинокий в кольце страшных врагов.
— Выпейте еще, это придаст вам храбрости.
— Да я и так весь храбрый! — На меня нахлынула волна не очень трезвого авантюризма. — Просто дайте мне под мышку пулемет, и поехали! Я им всем там покажу, в прошлом этом…
— Браво, мой отважный друг! Правда, с пулеметом… люкомар хрюкс! Фабарантия…
— Понимаю… Конверсия, дефицит, а цены на черном рынке просто несусветные. Ладно, одолжите хоть кухонный ножик, и я пойду.
— Моску лабель, моску лабель, — охотно согласился хозяин, он сбегал в другую комнату и вынес мне хорошенький швейцарский нож многофункционального применения. — Варстахисус грег?
— Да, вполне устроит, — согласился я. — Когда отходит поезд в далекое прошедшее время?
— Сию минуту. Пойдемте со мной. Мы прошли в ту самую комнату с черным потолком, красными стенами и пентаграммой на полу.
Мне было велено встать в центре.
— А это надолго?
— О нет! Если вы вернетесь, то буквально через пять минут.
Линии пентаграммы вспыхнули зеленоватыми лучами, сами собой зажглись черные свечи на пересечениях линий, заклубился дым над медными треножниками, а сэр Мэлори, волшебным образом переоблачившийся в мантию мага, напевно произносил какие‑то заклинания. Видимо, коньяк был слишком крепким, потому что очень важная мысль забрела мне в голову слишком поздно. Он сказал «Через пять минут. Если вернетесь…» Что значит «если»? Я что, могу и не вернуться?! Мы так не договаривались!!! Но… как вы понимаете, было уже поздно…

* * *

Переход из мира в мир посредством пентаграммы не представляет собой ничего особенного. Вопящие и разлетающиеся на молекулы люди, полет микрочастиц в сияющую неизвестность, затягивание в полупрозрачную сферу и прочие кинематографические штучки места не имели. Скорее всего, я на мгновение потерял сознание, слегка кружилась голова и ощущалась некоторая резь в глазах. Возможно, это от ветра, он налетал порывами, неся мельчайшую пыль. Над горизонтом тускло светило бледное солнце, в голубовато‑охристом небе непрерывной чередой бежали плотные облака. Местность вокруг была удручающе бесцветной. Я находился на песчаном холме, посреди заброшенного города. Наверное, здесь была война или прошли страшные природные катаклизмы. Крыши домов были сорваны, окна выбиты, улицы засыпаны песком, от деревьев остались лишь обшарпанные стволы. Здания в основном одно‑, двухэтажные, город был старым. Я поискал глазами хоть что‑то, что могло бы подсказать, где именно я нахожусь, но ничего существенного не было. Ни вывесок, ни названий улиц, ни номеров… Казалось, злая воля провидения создала причудливый лабиринт для собственных таинственных игр. Город явно был пуст, ни одной живой души, даже намека на присутствие хоть кого‑то.
— Веселенькое местечко, не находишь? — Хмурый Фармазон скептически оглядел окрестности.
— Заброшенный город… Наташа рассказывала мне о нем. Именно здесь и должна произойти эта трагедия.
— Декорации самые подходящие: так и тянет прогуляться, — как по любимому кладбищу. Ну че, пойдем на дело или Цилю подождем?
— А где он?
— Здесь! — Справа появился белый ангел. — Прошу прощения за некоторую задержку, не успевал вовремя сдать отчет, а в кабинете еще была такая очередь… Итак, куда мы направляемся?
— Надо найти девочку прежде, чем ее найдут волки. Город большой, без вашей помощи я не справлюсь. Поэтому предлагаю двигаться в трех направлениях. Я — по центру, вы — с флангов, если кто что заметит — сразу зовет остальных.
— Не получается у меня, — тяжело вздохнул черт. — Я ж если кого и найду, то молчать обязан как рыба об лед. Нельзя мне напостоянку хорошие поступки совершать, я вас предупреждал.
— Понимаю, — кивнул я, — дела, отчетность, бухгалтерия, начальство, бюрократия на каждом шагу. Поэтому вношу контрпредложение: если наш общий враг Фармазон первым найдет искомую девочку, то он зависает над ней, вопя в голос: «Здесь никого нет!» Мы слышим и в это место не суемся. Злое дело сделано, все довольны, все формальности соблюдены. Идет?
— Серега, ты… умный, как этот… ну… — даже растрогался Фармазон. — Так и сделаем, я не я буду, если через пять минут вы не услышите, что «здесь никого нет».
— А что кричать, если нам встретятся волки? — на всякий случай уточнил ангел.
— Ничего не кричать, тихо отрулить в сторону и предупредить меня. Главное, не забывайте, кто здесь главный… Любые действия только с моего одобрения.
— Слушаемся, ваше благородие! — дружно рявкнули близнецы, изображая огромное служебное рвение. После чего отдали честь, развернулись на пятках и взмыли вверх, как истребители вертикального взлета.
Я бодрыми шагами направился вниз по главной улице. Новые ботинки тонули в пыли, если бы сэр Мэлори не был так разгорячен коньяком, он наверняка предложил бы мне более подходящий для приключения костюм, чем итальянский смокинг с бабочкой. Это Наташа настояла на том, чтобы я оделся как можно элегантнее.
Милый образ жены, закатывающей помидоры, встал у меня перед глазами… Самое смешное, что она должна быть где‑то здесь, бегает со стаей и совершенно не рассчитывает встретить меня. Интересно, а каково это, вообще, попасть в прошлое? Ну, в смысле, какое влияние это окажет на будущее. Если я здесь застряну, то, значит, ничего уже не будет? Или, наоборот, все, что мы испытали в Валгалле, в Городе, в барской усадьбе, — все кардинально изменится? А буду ли я помнить о попытке изменения прошлого? Если вернусь… Нет, подобные мысли отнюдь не добавляли оптимизма. Во‑первых, я просто запутался, во‑вторых, мне послышался протяжный звук. Через некоторое время он повторился, в тягуче‑тоскливых нотах определенно угадывался волчий вой. Стая! Значит, волки рыщут где‑то поблизости. Надо торопиться. Почти в ту же минуту, совсем рядом, раздался полный воодушевления вопль:
— Здесь никого нет!
Хорошо, что моих духов вижу и слышу только я, — старательный Фармазон поднял такой шум, что перебаламутил бы весь город. Я свернул налево, вскоре меня догнал запыхавшийся Анцифер:
— Сергей Александрович, должен предупредить, что не слишком далеко отсюда мне удалось вовремя заметить двух волков. Возможно, это разведчики, но стоило бы побеспокоиться — втроем мы не сможем противостоять стае.
— Естественно, я и не ставил перед собой такой задачи. Все гораздо проще, Наташа убеждена, что участвовала в убийстве невинного ребенка. Я хочу доказать абсурдность этой версии.
— То есть не позволить вашей супруге есть человеческое мясо?
— Да что вы такое говорите, Анцифер?! Я вообще не хочу, чтобы кто‑то кого‑то ел. Если мы успеем первыми, девочку надо просто спасти, и все.
— Все? — недоверчиво сощурился ангел.
— Все. Мы спрячемся где‑нибудь, и ситуация будет спасена. Волки не найдут ребенка, им не придется никого убивать, значит, Наташины губы не будут испачканы кровью. Логично?
— Да уж не поспоришь…
Фармазон же продолжал орать не переставая:
— Здесь никого нет! Абсолютно никого! Ни одной живой души! А если вы конкретно ищете маленькую девочку лет четырех от роду с голубыми глазками и светлыми волосами, то ее‑то нет тем более! Даже не смотрите, это совершенно бесполезно… Эй, вы что, не слышите?! Здесь, здесь никого нет, а не в соседнем доме! Ну почему я связался с такими олухами? Повторяю еще раз для особенно умных следопытов — никого нет именно здесь!
Через выбитую дверь я вошел в большую полупустую комнату, там у дальней стены среди мусора и пыли сидела маленькая девочка с холщовым мешочком в руках. Она была худенькая и грязная, в длинном дырявом платьице сине‑серого цвета. Увидев меня, ребенок вжался в угол, детские ручонки трогательно прижимали к груди замызганную куклу, выглядывающую из мешочка.
— Не бойся… я… не обижу тебя. — Она испуганно сжалась в комочек, спрятав лицо в колени. У меня похолодело сердце… Не знаю, что могло довести ее до такого состояния, но это было ужасно. Я очень люблю детей, хотя и не имею никакого родительского опыта и умения с ними обращаться.
Я неуклюже опустился на колени и попробовал погладить ее по голове. Девочка вздрогнула…
— Сереженька, поторопитесь, скоро здесь могут быть волки, — напомнил Анцифер.
— Успеется! — оттолкнул брата Фармазон. — Ну че ты лезешь? Глянь‑ка, у человека отеческие чувства пробудились, он начинает завоевывать доверие несчастного ребенка, а ты его отвлекаешь.
— Но волки…
— Да плюнь ты на них! Ой, Циля! Она на него посмотрела… Она больше не дрожит!
Девочка подняла на меня чистые голубые глаза и некоторое время пристально изучала мое лицо. Потом осторожно провела пальчиком по лбу, по щеке, дотронулась до бабочки на шее…
— Ты кто?
— Я? Твой друг. Я… я пришел тебе помочь. Где твои мама и папа?
— Не знаю. — Она покачала головой. — А кто это?
— Это… — запнулся я. — Ну… это такие хорошие люди, которые тебя любят, заботятся о тебе, никогда не бросают одну;
— Ты мои мама и папа? — прямо спросила она. Я беспомощно огляделся. Близнецы стояли за моей спиной молча, как партизаны, в их глазах блестели слезы.
— Знаешь что… пойдем со мной. Здесь не очень хорошее место, а я отведу тебя домой.
Вместо ответа она серьезно кивнула, запихала куклу поглубже в мешок и снова прижала к груди обеими руками, давая понять, что никогда с ней не расстанется.
— Конечно, — попытался улыбнуться я, — твоя кукла тоже пойдет с нами. Можно, я понесу вас обеих?
— А ты… а мы не упадем?
— Нет, я очень сильный. Иди ко мне, пожалуйста. Господи, она же почти ничего не весила. Свернулась на моих руках калачиком, подогнув босые ножки, уткнулась носом под мышку и… мгновенно заснула. Анцифер и Фармазон в порыве сентиментальности в обнимку рыдали в голос. У меня тоже защипало глаза, но на телячьи нежности просто не было времени. Четкое ощущение опасности давило плечи, надо было срочно выбираться отсюда. Город сравнительно небольшой, если послать близнецов на поиски надежного укрытия, то шансы на спасение есть. Главное — спрятаться и переждать, а там, когда волки уйдут, мы придумаем, как с ней быть… Я развернулся к выходу и… едва не упал от неожиданности — в дверном проеме стояла серебристо‑серая волчица.
— Сережа?!

* * *

— М‑м…
— Что ты мычишь? Это, вообще, ты?
— Думаю, да… Да, любимая, пожалуй, это все‑таки я. Понимаю твое удивление, но…
— Что ты тут делаешь?! — Желтые глаза моей жены приняли янтарный оттенок, она была почти в неуправляемой ярости. — Кто тебе позволил ходить в Темные миры? Как ты посмел шпионить за мной? Я же запретила даже думать…
— Не кричи, ребенка разбудишь! — сдержанно прошипел я. Наташа спрятала зубы, шерсть на ее загривке улеглась, и она бесшумно подошла ближе, осторожно принюхиваясь к девочке. Малышка крепко спала у меня на руках.
— Сережка, ты сумасшедший, — шепотом просипела Наташа, замахиваясь на меня лапой. — Я тебя дома просто сладкого лишу на неделю. Где ты взял эту кроху? Как ты ее держишь, ей же неудобно… Дай сюда!
— Куда? — огрызнулся я. — А если она проснется и вместо человеческого лица увидит улыбчивую волчью морду? Нет, у детей ранимая психика, она испугаться может.
— Ну дай подержать… Я осторожненько, — заскулила она, заискивающе вертя
хвостом.
Я тихо присел, давая возможность своей жене аккуратно вылизать перепачканное личико спящего ребенка.
— Как ее зовут?
— Не знаю. Ее Фармазон нашел, об этом имени спросить мы как‑то не удосужились.
— Фармазон, это кто?
— Господи, да ты же знаешь… Или нет, будешь знать… в будущем. В общем, я вас познакомлю. Смотри, как сладко спит… Она мне доверяет.
— Сережка, так нечестно! Ну я же тоже хочу покачать… Куда ты пошел?
— Подальше отсюда, Анцифер…
— Кто?
— Его я тоже представлю позднее, а сейчас надо уходить, он говорит, что здесь бродят волки.
— Подумаешь… Стая ни за что не тронет ребенка!
— У меня другие сведения, — сухо откликнулся я, поворачиваясь к выходу.
Анцифер и Фармазон с суровыми лицами заслонили мне дорогу.
— Поздно, Сергей Александрович, вам туда лучше не ходить…
Заглянув за их спины, я увидел, как улицу заполняют волки. Это действительно была большая стая. Они видели меня, чувствовали мой запах, но проявляли скорее любопытство, чем агрессивность. Я отступил назад, четверо самых матерых волков неторопливо повернули морды и шагнули следом. Девочка не просыпалась. Я пятился до тех пор, пока не уперся спиной в стену, волки так же медленно двигались за мной, не сокращая расстояния ни на миллиметр. Наташа невозмутимо сидела в уголке, вылизывая шерсть.
— Сергунь, мы тут с Цилей посоветовались и решили: ты в случае чего кидай замарашку нам, мы попробуем уйти огородами. Супружница твоя, как марафет наведет, за тебя заступится? Не уверен — не отвечай… Ну, хоть, по крайней мере, скажет прощальную речь и подарит утешающий поцелуй перед последней дорогой. Ты только не задерживайся, мы в тенечке подождем…
За первой четверкой двинулась вся стая. Волки стояли плечом к плечу, плотной стеной. Они не нападали, но и не сводили с нас внимательных взглядов. Желтые глаза светились настороженным интересом.
— Любимый, настоящий волк никогда не причинит вреда ребенку. На это способен разве что раненый, обозленный или выживший из ума старик.
— Приятно слышать. Значит, девочку они не тронут, но меня, как взрослого человека, вполне могут съесть?
— Запросто, — подумав, сообщила моя жена. Серые ряды заволновались, вперед выдвинулся большой красивый волк, его шерсть казалась скорее черной, а левое ухо было рассечено почти до основания. Он горделиво повернул голову к Наташе, издав короткий горловой рык. Моя жена ответила невоспроизводимым набором рокочущих звуков. Вожак удовлетворенно кивнул и деликатно шагнул в мою сторону. Я крепче прижал к себе девочку, заслоняя ее левым плечом.
— Кидай, кидай сюда, мы рядом! — отчаянно сигналил Фармазон, протягивая руки.
Волк посмотрел на меня странным всепонимающим взглядом и, прижав уши, тихо сел. Повинуясь какому‑то внутреннему интуитивному импульсу, я тоже опустился на корточки, позволяя огромному зверю заглянуть в спокойное лицо спящего ребенка. Волк обнюхал ее волосы, чуть прикрыв глаза и высунув язык, потом осторожно лизнул ее в ушко — девочка улыбнулась во сне. За моей спиной облегченно выдохнул Анцифер. С плеч словно гора свалилась, взаимопонимание было достигнуто, нас не тронут… Черный вожак стаи развернулся и вышел вон, следом за ним отправились и остальные волки.
— Они не тронули нас…
— Я ведь предупреждала, — безмятежно потянулась Наташа. — Ой, она просыпается… Проснулась, маленькая моя… Ну, здравствуй, здравствуй, солнышко! Не бойся меня, я вовсе не этой волк, а, наоборот, очень добренькая собачка.
— Не морочь ребенку голову, — возмутился я, — еще напугаешь спросонок.
— Кто? Я?
— Не бойся, малышка, я с тобой. Девочка обхватила меня руками за шею и серьезно кивнула.
— Сейчас мы пойдем домой… куда‑нибудь, где есть дом, там мы тебя вымоем, накормим и переоденем, хорошо?
— Да. Ты — папа?
Я оглянулся на Наташу, она подмигнула мне и быстро объяснилась с девочкой:
— Он — папа, его зовут папа Сережа.
— А ты — собачка?
— Не всегда… Скоро я поменяю шкурку и стану мамой. Ты пойдешь к нам жить?
— Да. А ты не будешь кусаться?
— Я?! Никогда! — Наташа клятвенно замотала головой. — И сама не буду, и никому другому не дам! Пусть только кто‑нибудь попробует тебя укусить…
— Вот и замечательно. — Я спустил девочку с рук. — Малышка, ты пока погладь маму по шерстке, а мне надо поговорить.
— Мы тебя ждем, папа, — в один голос сказали мои «женщины».
Мои? Ладно, потом разберемся. Вот уж не думал, что все будет так просто. Если никакие волки никакую девочку не ели, значит, кровь на губах моей жены — лишь досадная ошибка обстоятельств. Мне удалось изменить прошлое! Как все‑таки замечательно иметь жену‑ведьму, она договорилась со стаей, ребенка мы куда‑нибудь пристроим, теперь надо лишь вернуться в свое время. Жаль, что не успел уточнить у сэра Мэлори, как именно это делается. Наверняка не очень сложно. Может, даже ребята подскажут.
— Анцифер!
— Да, Сергей Александрович.
— Я хотел бы узнать, вы не в курсе, как мы можем вернуться в Город?
— Ну почему же, в курсе. Никак.
— Не понял…
— Серега, — поддержал братца Фармазон, — че тут непонятного, елы‑палы? Мы тебя сюда не запихивали, следовательно, и вытащить не можем. Вот куда в третий мир — от всей души. Так, перебирая мир за миром, измерение за измерением, может, и набредем на твой Город.
— Ну… давайте хоть так, только побыстрее, девочка…
— Это исключено! — строго заявил белый ангел. — Мотивы ваших действий, несомненно, благородны и по‑христиански очень понятны, но… Красть ребенка — преступно!
— Точно! За это дело сажают и дают приличный срок. Тут я с Цилей согласен, хотя бы для разнообразия, чтоб ты не говорил, что мы с ним «вечно цапаемся».
— Да никто никого не крадет. Она же идет с нами сама, совершенно добровольно!
— А ее родственники?
— Но… взгляните хорошенько, она же явная сирота. У нее никого нет.
— А ты проверял? А ты искал? Давал фотографию в теленовостях, обращался в милицию, печатал объявление в газетах типа…
— «Найдена девочка. Возьмите, кто хотите!» — вспылил я. — Прекратите дурить мне голову. Или вытаскивайте нас всех троих, или честно назовите причину, по которой это невозможно сделать!
— Вот дотошный тип… Циля, скажи ему.
— М‑м… дорогой наш Сереженька…
— Короче! — рявкнул Фармазон.
— Хорошо, опустим предисловия. Вы не задумывались о некоторых несоответствиях в деталях? Если ваша жена проснулась с кровью на губах — то это непреложный факт! Вам только что удалось спасти от стаи волков безвинного ребенка. Что это может значить? Что ее не съели.
— Ну? — опять не понял я.
— Но кровь‑то все равно была. Если не девочкина, то чья же?
Я остановился. Не буду строить из себя знатока квантовой природы света и проблем пересечения прошлого, будущего и настоящего во всей сложности их взаимоотношений. Если предположить, что ангел прав, то губы моей жены все равно должна была испачкать чья‑то кровь. Неужели в городе есть еще живые люди? Что же должно произойти, чтобы Наташа, оскалив клыки, бросилась на человека?..
— Я тоже об этом подумал, — деликатно вставил белый ангел. — Такой человек есть. Вернее, не человек, а оборотень… Что, если события только начинают разворачиваться? Поверьте, ничего не вернется назад. Вы не проснетесь ранним утром, не подадите супруге романтический кофе в постель и не обрадуетесь сладкой чистоте ее губ… Они по‑прежнему будут перемазаны кровью!
— Но ведь… мы не видели Сыча среди волков. Что, если его сейчас здесь нет?
— Ну, тогда молись, Серега, — сокрушенно вздохнул Фармазон. — Если эти двое здесь ни при чем, то, исходя из теории вероятности… очень хотелось бы надеяться, но… скорее всего, эта кровь — твоя.

* * *

— Ну что, красавицы? Вы уже успели познакомиться? — Я присел на корточки, обнимая одной рукой жену, другой — девочку‑найденыша.
— Да, — подтвердила кроха. — Это моя мама. Она меня потеряла, а теперь нашла.
— А… у… — запнулся я, повернувшись к Наташе, но она спрятала голову мне за плечо и до скрипа стиснула зубы, из желтых глаз лились слезы. Что ж, супруга у меня всегда отличалась как вспыльчивостью, так и сентиментальностью.
— А ты — папа. Сейчас мы пойдем домой?
— Конечно!
— Я бы не был так уверен, — сдержанно зашептал Анцифер. — Мы никуда не можем пойти, пока нe утрясены все формальности. Структура времени не терпит вольных шуток. Вы должны до конца пройти весь свой путь. Возможно, я становлюсь навязчивым, но этот вопрос присутствия крови…
— Ладно, — сдался я. — Ваши предложения?
— Линяем отсюда! — неожиданно завопил черт, подпрыгивая на месте.
— Что‑то случилось?
— Еще как! Там… мама дорогая, чуть было не совершил хороший поступок! В общем, у жены спроси.
— Наташа, тут Фармазон беспокоится, ты ничего такого не чувствуешь?
— Какой еще Фармазон?
— Потом объясню. Но ты что‑нибудь чувствуешь?
— Не знаю… — Она втянула трепещущими ноздрями воздух. — Опасность… злоба… смерть… Нам надо бежать!
— Куда? — Я подхватил ребенка на руки, готовый ко всему, волчица бросилась к дверному проему, быстро осмотрела улицу и кивнула нам. Мы бежали по пустынным перекресткам, поднимая столбы пыли. Девочка не плакала, а лишь сильнее прижималась ко мне. Я никогда не представлял себя отцом, но, если бы у нас с Наташей были дети, мое понимание счастья было бы полным. И сейчас, крепко держа совершенно чужого ребенка, я вдруг почувствовал, что она — моя… Эта девочка — моя! Я никогда никому и ни за что ее не отдам. Когда понимание такого простого факта окончательно сформировалось у меня в голове, я остановился. Наташа и близнецы по инерции пронеслись еще шагов десять и уж потом повернулись ко мне.
— Сережка, ты что, устал? Дай ее мне, бежим.
— Нет…
— Но они же найдут нас! Ты понимаешь?! Они ищут меня, а найдут нас всех! — закричала моя жена. — Это не волки… не настоящие волки, это оборотни! Я всегда успевала убежать, но если они почувствуют ваш запах…
— Я знаю. Я очень много знаю. Гораздо больше, чем ты можешь предполагать. Но я не буду от них убегать.
Наташа так и замерла с открытой пастью. Анцифер подтолкнул Фармазона, и черт заговорил в совершенно непривычной для него серьезной манере:
— Так нельзя. Хозяин, ты сходишь с ума. Мы ведь не враги тебе, и она не враг. Послушай, не надо всего этого героизма, беги. Она — спасется, девочку мы с Анцифером вытащим, обещаю, но ты — беги! Пожалуйста, очень тебя прошу.
Я отрицательно покачал головой.
— Сергей Александрович, не надо принимать скоропалительных решений. Мы, может быть, не самые лучшие духи, которые могут быть у человека творческого склада, но мы действительно являемся отражениями вашей мятущейся души. Не будет вас, кому мы нужны по большому счету? Пусть лучше ангел и черт ведут долгую борьбу за вашу душу, чем они скорбно отнесут ее на высший суд в небеса. Послушайте нас, мы оба присоединяемся к просьбе вашей жены — спасайте себя, бегите!
— От кого?! — не выдержал я. — От этого престарелого маньяка?!! Он гоняет меня по всему миру, вернее, по всем мирам. Он превращает мою жену в волчицу, он крадет ее талисман, он мешает жить всем хорошим людям, он заставляет метаться, постоянно оглядываясь… Из‑за него льется кровь, рвутся жизни, гибнут ни в чем не повинные души. Хватит! Где он?! Эй, Сыч! А ну, выходи; Больше ты никого не убьешь!.. Я не боюсь тебя!
— Любимый, — еле слышно выдохнула Наташа, — что же ты со мной делаешь? Как я люблю тебя…
— Да, Серега… — мечтательно протянул черт. — Завидую я тебе. Услышать такое признание перед самой смертью… приятно, да?
— Чего ты каркаешь, нечистый дух?! — возмутился было Анцифер, но осекся, увидев в конце улицы знакомый силуэт старого волка.
Сыч! Он принял мой вызов и пришел принять последний бой один на один. Бой, в котором победитель получает все… И он пошел ко мне медленными скользящими шагами, с гордо поднятой головой, а зеленый огонек ненависти в его глазах светился, как адское пламя неистребимого, всепоглощающего Зла. Я ждал. Но вот из‑за угла выскользнула еще одна фигура, за ней другая, третья, потом еще и еще. Старый Сыч оставался верен себе, я напрасно заподозрил его в излишнем благородстве. Оборотень был не один. Следом за ним, не отставая и не обгоняя, маршировали еще шестеро вервульфов. Они сразу узнавались, отличаясь от обычного волка размерами, крутизной мускулов, огромными зубами и ненавистью… У них у всех была одинаковая ненависть в глазах. Ко мне, к Наташе, к ребенку, ко всему живому…
— Мне страшно, — неожиданно сказала девочка.
— Не бойся, я никому не позволю тебя обидеть. Произошло что‑то странное, я совершенно не чувствовал страха. Ни малейшего! Я твердо знал, что, если хоть один из этих зверей попытается оскалить зубы, я разорву его пополам. Просто руками, как лист бумаги. Анцифер встал рядом, закатывая рукава, и меня нисколько не удивило, что он явно собрался драться. Фармазон занял оборону слева, разминая кисти рук и делая короткие, разогревающие движения каких‑то восточных боевых стилей. Только моя Наташа так и застыла столбом,вздыбив шерсть, обнажив клыки и недобро поблескивая глазами. Теперь уже мы жаждали драки!
— Кто ты, человек? — хрипло спросил Сыч, остановившийся в нескольких шагах. — И откуда знаешь мое имя?
— Я — поэт. Сергей Гнедин. Запомни на будущее, чтоб было что вспомнить на том свете.
— Ты перешел нам дорогу.
— Так было всегда, оборотень, разве ты не помнишь?
— Откуда я могу знать тебя? Мы убили многих, но борьба не закончена. Волчий Пастырь всегда поставляет нам свежее мясо. Сегодня он послал тебя и… ребенка. Лакомый кусочек. Это будет только мое блюдо.
— Ты — кровавый маньяк! Сумасшедший мясник! А ну вспоминай, вспоминай меня… Кто отнял у тебя Наташу? Кто расстроил казнь в монастыре, кто спас Фрейю, кто помог крысюкам, кто выручил медведей? Кто всегда вставал наперекор твоим планам? Вспомни меня!
Под яростным напором моего голоса оборотень отступил. Прочие волкодлаки не знали, как себя вести, поэтому тоже попятились назад. Я передал ребенка под Наташину защиту, подобрал занесенный песком обломок металлической трубы и поднял его над головой. Сыч бешено заревел, оборотни поддержали его пристыженным ревом, а потом все смешалось… Это была грязная уличная драка, без правил, без совести, без чести. Меня свалили, изорвали пиджак, местами покусали, но не настолько, чтобы до смерти. Я бил их трубой по головам, без всяких фехтовальных изысков. Вряд ли кого убил, но шишек наставил — это точно. Наташу видел краем глаза: кажется, она спокойненько рассказывала ребенку сказку. Случайные оборотни, бросавшиеся к ней, отлетали как от стены, видимо наталкиваясь на какую‑то прозрачную сферу. Что ж, она ведьма, а значит, вполне сумеет о себе позаботиться… В пылу драки, когда все толкаются, падают и мешают друг другу, трудно обстоятельно запомнить, что как было. Обычно описания сражений лепятся из показаний нескольких очевидцев, один я мало чего скажу… Анцифера почти не видел, он был где‑то за моей спиной и, судя по тому, что сзади меня ни разу не укусили, дрался очень успешно. Вот Фармазона помню отчетливо. Геройский черт с переливчатым воплем бросился в самую гущу оборотней и, сцепившись с врагами в плотный клубок, четверо на одного, катался в пыли. Были слышны только жуткий вой да базарная ругань, и клочья шерсти красиво летели по ветру. Мне достался старый Сыч, он уже успел дважды получить трубой по голове, но рвался уравнять очки. Ему удалось повалить меня наземь, но в общей толчее я кое‑как отпихался ногами. Потом откуда‑то сверху пролился яркий сияющий свет, и я ощутил себя лежащим высоко‑высоко, на огромной ладони белого ангела.
— Сереженька, прочтите что‑нибудь… у нас нет иного выхода. В другое время я бы не рискнул толкать вас на дорогу колдовства, а сейчас сам прошу. Читайте…
Горячие рифмы ударили мне в висок, я выпрямился, кривясь от боли в укушенной ноге, но старался произносить каждое слово ясно и отчетливо:

Хотите, я побуду вашим псом?
Лохматым романтичным сенбернаром…
Хотите, я пребуду вашим сном
Лирическим или сплошным кошмаром?
А может быть, мне сковырнуть звезду,
Оправить в серебро и в алых лентах,
Приплюсовав шалфей и резеду,
Вам поднести коленопреклоненно?
Настало время выдачи слонов
И превращений черепашек в принцев.
В любой любви гармония без слов ‑
Обычно не обязанность, а принцип.
Принципиально… Буду. Вашим. Я.
Не слишком важно — где, когда, насколько.
Закружит нас волшебная струя
В прыгучем танце под названьем «полька».
Хотите, мы изменим весь сюжет
И повесть станет праздничным романом,
Где ваш полуодетый силуэт
Интимно тает в мареве туманном.
Душа скользит с высокой крутизны,
Я ухожу, глуша огонь желанья
И на ладони вашей холм луны
Изысканно целую на прощанье…

Уже на последней строфе я почувствовал непонятный зуд во всем теле, мягкую, ломающую истому и с ужасом понял, что сам покрываюсь шерстью!

* * *

— М‑да‑с… Не уверен, что это ваше лучшее стихотворение, — сдержанно откашлялся Анцифер. — Ну а что же вы теперь собираетесь делать?
— Драться! — храбро гавкнул я.
— В таком виде? — Ангел извлек ниоткуда большое модельное зеркало. Я… не слишком удивился увиденному. Ну разве только исчезнувшей одежде. Потянулся, почесал задней лапой за ухом, повертел хвостом, зевнул, исподволь проверяя качество клыков. Не могу сказать ничего плохого — отличный пес получился! Краса и гордость Сен‑Бернарского монастыря. Ангел кротко вздохнул, размахнулся как боулинговым шаром, целя мной в кучу разбушевавшихся волкодлаков. Четверо с переменным успехом гвоздили Фармазона. Трое, включая Сыча, возились у непонятной «стены», воздвигнутой моей женой — ведьмой. Наташа не принимала активного участия в драке, она и наша девочка сидели рядышком, болтая, как закадычные подружки. Ребенка совершенно не волновало, что с ней разговаривает страшная волчица, а в двух шагах исходят слюной злобные монстры. Чем она ее так пленила? Завоевать такое безграничное доверие ребенка ох как не просто… В этот момент Анцифер совершил бросок! Все смешалось… Я кубарем врезался в старого Сыча, сметя всех, кто попадался по дороге. Когда он поднялся на ноги, то едва не бухнулся вновь от удивления. Перед ним стоял… я! Не беспомощный интеллигентный мужчина в костюмчике, с бесполезной железякой в руках. Нет! Здоровый четырехлетний сенбернар, с мощным костяком, метр двадцать в холке, с тяжелыми лапами, упрямым лбом и внушительными зубами. Такой же оборотень, только собака, а не волк. Древнейшая вражда, вечное соперничество, родовая месть — все это выплеснулось откуда‑то из генных глубин памяти и вспыхнуло яростным огнем вековой ненависти. Мы происходили из одного корня, одной крови, но когда‑то, безумно давно, собаки стали помогать людям, и волки до сих пор не могут простить им этого «предательства». Сыч прыгнул на меня с места, без разбега, грозя вцепиться в горло… Будь я по‑прежнему человеком — на этом все и закончилось бы. Мое собачье тело реагировало иначе, быстрее, жестче, интуитивнее… В последнюю секунду я подставил плечо, развернулся и, перебросив через себя волка, прижал его к земле обеими лапами. Ей‑богу — я бы его загрыз! Но в этот момент на меня бросились те двое, которых я раскидал раньше… Теперь борьба приняла иной оборот. У меня не было страха. Наверное, сенбернары настолько флегматичные, что им плевать, сколько врагов у них на пути. Я дрался со всеми, я был тяжелее и сильнее их, на моей стороне стояли приемы тысяч поколений псов, отважно вступающих в схватку с волком. Вой, рев, рык, кровь, клочья шерсти, совершеннейшая неразбериха схватки и… неожиданное ощущение пустоты вокруг. Оборотни бежали! Кто‑то быстрее, кто‑то едва волоча ноги, но они уходили все. Последним хромал старый Сыч.
— Мы еще встретимся… Ты слышишь?! Я запомнил тебя, поэт!
Еще толком не отдышавшись, я бодро потрусил к Наташе. Все тело горело недавним боевым азартом, я ощущал себя просто великолепно и, если бы было надо, мог драться еще сколько угодно… Бамс! От неожиданного удара лбом я даже присел на хвост. Между мной и Наташей ничего не было. Она тоже изобразила удивление, быстро пробормотала нужное заклинание, и прозрачная стена растворилась, будто ее не существовало.
— Извини, любимый, я забыла… Надеюсь, ты не очень ушибся?
— Шишка будет, — мрачно пообещал я. — Бедняжка, какой же ты у меня нежный… Иди сюда, я тебя поцелую в лобик, и все пройдет. — Наташа быстро лизнула мой лоб и ласково потерлась щекой о пушистое плечо. — Фрейя, поцелуй папу, он так храбро сражался за нас, что заслуживает награды.
— Кто? — не понял я. — Как ты ее назвала?
— Фрейя, — объяснила девочка, пытаясь обхватить ручонками мою могучую шею.
— Мама Наташа сказала, что так меня зовут. В честь твоей далекой подружки.
Возразить было нечего. Моя жена еще не могла знать Фрейю, но в этом мире мне уже надоело всему удивляться. Просто я чувствовал, что все больше и больше привязываюсь к этому ребенку. Хотя так легко играть столь высокими понятиями, как папа и мама, не в моих правилах. Да и Наташа могла бы быть чуть посерьезнее. Кто мы этой девочке? Случайные люди, отважные спасители, непонятные звери или приемные родители…
— Ну что, пойдем домой? — Я на все махнул лапой, само собой как‑нибудь утрясется.
— Да‑а… спасибо, что напомнил. Ну‑ка, признавайся, кобелина, как ты сюда попал?
— Не выражайся при ребенке! Меня отправил сэр Мэлори, ты его знаешь… вернее, еще не знаешь, но вы познакомитесь в скором будущем.
— Не увиливай от ответа! Ой, у тебя кровь на боку… Стой смирно, не двигайся. Не хватало только подхватить какую‑нибудь инфекцию в этом пыльном городишке. — Она пылко бросилась зализывать мою боевую царапину.
В тот же миг мир вокруг взорвался цветными искрами и удовлетворенный голос сэра Мэлори громко произнес:
— Вот так все оно и было! Грям собудаль, аль фиюсь хрюксель мопс. Мисюсь, ибн мисюсь…

* * *

Когда я открыл глаза, передо мной стоял радостный летописец и протягивал фужер с коньяком:
— Вы блестяще справились с наитруднейшей задачей, молодой человек. Мне удалось все заснять на видеокассету, думаю, вам и вашей супруге доставит удовольствие просмотр этих редких кадров. Да не стойте же вы столбом! Сойдите с пентаграммы и пройдемте в кабинет, там еще остались бутерброды, а вам явно надо подкрепить силы.
Действительно, все тело болело так, словно меня пропустили через посудомоечную машину. Сделав первый шаг, я неожиданно понял, что снова стал человеком, даже одежда на мне прежняя и ботиночки ничуть не запылились. Неужели ничего не было?
— Вы отсутствовали почти четыре минуты. За столь долгий период можно было совершить многое. Я очень в вас верил, но такое… вы нашли и спасли невинную девочку, вы повернули вспять стаю хищников, вы отлично дрались с оборотнями, применив парадоксальное по сути своей заклинание, и оно дало непревзойденный результат! Волки, что бы они о себе ни думали, всегда боятся собак. Этот страх издревле гнездится в их подсознании, страх перед человеком и его друзьями. Одним своим превращением вы лишили врага морального преимущества!
— Я был не один, мне помогали.
— Ваша жена? О, она отлично справилась с защитой девочки. Перемещающийся щит из неподвижного воздуха — абсолютно великолепная идея! Надо будет попросить у Наташеньки рецепт, такая штучка всегда может оказаться очень полезной.
— Ради Бога, она закончит закрутку и охотно поделится с вами заклинанием. Но вообще‑то я имел в виду Анцифера и Фармазона.
— Так они тоже были там?! — искренне удивился старый рыцарь. — А я‑то ломал голову, что это оборотни сцепились в клубок и куда это вы взлетели перед тем, как обернуться собакой?.. Да вы кушайте, кушайте! Вот бутерброды с колбаской, сыр свежий.. Фужерчик поднимите. Вот так, за победу!
Я наскоро проглотил пару бутербродов и, извиняясь, бросился к телефону.
— Фарьяшинар, брике лентонаро! Тепортика, кянти орма. Зарните, зарните. Серпод миус…
— Наташа?! — Я лихорадочно сжимал трубку.
— Да?
— Привет, это я.
— Где ты пропадаешь, счастье мое? Вы еще не наговорились? Тогда передай сэру Мэлори, что завтра мы ждем его на ужин, я буду печь торт.
— Торт?
— Ну да, такой треугольный, с трубочками и вишенками внутри, как ты любишь… Сережа, что‑нибудь случилось?
— Да… Нет! Я хотел сказать… с тобой там все в порядке?
— Конечно, а что со мной могло случиться?
— Не знаю… наверно, ничего. Все в порядке, да?
— Все в полном порядке, солнце мое! Приходи побыстрее, пожалуйста. Пока, целую.
— Она ничего не знает и пока ничего не помнит, — деликатно объяснил хозяин, когда я повесил трубку. — Главная цель достигнута, мы выяснили, что на губах у вашей супруги была ваша кровь, оставшаяся там после того, как она зализывала вам рану. Кстати, не болит?
— Нет, — автоматически ответил я и, спохватившись, полез под рубашку. На левом боку алела свежая, едва затянувшаяся царапина.
— Могу дать пластырь, чисто на всякий случай.
— Спасибо. Значит, все это было…
— Естественно, одагомпа. Афкашор рийфе му лямпеорно, ота мин вяй‑вяй мао.
— А почему тогда она ничего не помнит? — переспросил я.
— Еероском — к ачесткол циметитут. Фин… па лапуза хетлион миз? Нарт наоминц люф. Воф ли, моф ли, е ингертиосимпускии… Мя?
— Ладно, не буду с вами спорить. В конце концов, какая мне разница…
Уже в прихожей, прощаясь, я пожал дружескую руку сэра Мэлори и напомнил, что завтра вечером мы ждем его на ужин.
— Завтра? — уточнил он. — А… понимаю, вам надо подготовить жену… Это очень разумно. Она у вас эмоциональная женщина.
— К чему подготовить?
— Да не волнуйтесь, девочка мне совершенно не помешает. Между нами говоря, я даже буду рад, по этому дому так давно не топали детские ножки…
Наверное, у меня было очень глупое выражение лица, потому что галантный хозяин сочувственно вздохнул, разворачивая меня к двери:
— Не буду задерживать… Вы очень устали, идите домой, Сергей Александрович. Мы с Фрейей обязательно будем к ужину…
— Где… где она?
— Что вы кричите? Разбудите…
— Где она? — Я опрометью бросился назад в квартиру, пробежал мимо кабинета, гостиной, той комнаты с пентаграммой… Спальня! Ну конечно же… Я осторожно вошел и… этого не может быть! На широкой кровати под балдахином безмятежно спала та самая девочка. Маленькая испуганная замарашка… Хотя уже нет… Ее мордашка и ручки сияли чистотой, светлые волосы разметались по подушке, а ночная рубашка радовала новенькими кружевами. Носик сопел ровно, по губам блуждала улыбка, наверное, ей снился хороший сон.
— Так сладко спит, — растроганно прошептал сэр Мэлори за моей спиной. — Все‑таки хорошо, что вы ее удочерили, у такой замечательной крошки обязательно должны быть родители.
— Как… я… как это… получилось?
— Почему вы у меня спрашиваете? — подозрительно сощурился хозяин. — Нет, вы сегодня явно переутомились… Уходите на какие‑то считанные минуты, возвращаетесь в виде потрепанного пса со спящей девочкой на спине, пока я переношу ее в ванную, мою, переодеваю, укладываю в постель и укрываю одеяльцем, вы вновь превращаетесь в человека. Я не берусь обсуждать те или иные достоинства вашей магии, но если так пойдет и дальше… У вас ведь просто отшибает память! Согласитесь, что склероз более приличен моему возрасту.
— Она… прелесть, — тихо сказал я, почти не слушая ворчания старого рыцаря.
— Не будите ее… девочке и так досталось. Пусть она выспится, а завтра…
— Сегодня! Как только проснется — сразу домой, прошу вас. Наташа там с ума сходит, ищет ее, так что, пожалуйста, как только встанет — вы сразу к нам.
— Хорошо. Я, конечно, немного удивлен таким бурным проявлением отцовской любви, но… Вы с женой всегда отличались оригинальностью поступков. Я верю, что девочке… будет с вами интересно. Но бегите же, вас ждут.
— Спасибо, сэр Мэлори. До вечера, надеюсь, прощаемся ненадолго.
— Ломиха, маус ломиха… Панг рикоп, ф искюрпис вастос. Камоминс каф!
Мы еще раз пожали руки, я нежно глянул на спящую девочку и отправился домой, размышляя, как именно преподнести эту радостную новость моей жене. В смысле — тот неопровержимый факт, что хотя она ровно ничего не помнит, но у нее уже есть дочь, ей четыре года, ее зовут Фрейя и сегодня вечером сэр Мэлори вернет ее в наш дом. Надеюсь, Наташа обрадуется… То есть конечно же обрадуется, только вот как она все это воспримет? Уже на ходу я поймал себя на том, что иду не один. Слева и справа от меня колыхались белые и черные подолы длинных одеяний. Господи, я же про них совершенно забыл!
— Ребята, вы целы?! — Поочередно мы обнялись с ангелом и чертом. Анцифер не пострадал, а вот Фармазон держал левую руку на перевязи, изображая безнадежно раненного страдальца. Не уверен, что можно всерьез покалечить бесплотного духа, но тем не менее мой черт старательно это демонстрировал.
— Мы старались, как могли.
— Да уж, оторвались со вкусом. Между прочим, в нарушение всех моральных норм и служебного долга. Если в наших конторах узнают об этой безобразной драке — поувольняют на фиг! Мне‑то, в принципе, рукоприкладство не запрещено. Я еще в молодости в совершенстве овладел борьбой нанайских мальчиков и гурьбой нанайских девочек, а вот Циля…
— Господь наш изгонял торгующих из храма кулаками, а не проповедями, — хладнокровно отметил ангел. — Если вопрос стоит ребром, то добрая драка — меньший грех, чем постыдное бегство.
— Спасибо, друзья. Мне крупно повезло, что вы у меня есть. Когда мы входим в игру командой, враг тушуется и думает только об обороне. Сегодня вечером у нас с Наташей радостное событие — в наш дом входит маленькая девочка по имени Фрейя. Прошу ее любить и жаловать как нашу родную дочь.
— Секем на раз! — подмигнул черт, радостно потирая ручки. — За это дело надо выпить!
— Непременно, — пообещал я. — Придем, сядем, сам налью…
— Это правильно! Вот это как раз очень даже справедливо! Мудро, я бы сказал… Порядочно с твоей стороны… Прилично, чутко, пристойно, возвышенно, естественно, человеколюбиво, и я бы даже выразился — с пониманием! На руку не смотри, рюмку я и одной поднимать могу.
Под шумный аккомпанемент Фармазона мы ввалились в подъезд. Уже на третьем этаже, у самой двери, Анцифер сунул руку за пазуху и извлек новую видеокассету.
— Я успел снять копию у сэра Мэлори, надеюсь, он не обидится, а вашей жене будет интересно взглянуть на то, что она странным образом забыла. Я мало что понимаю в магии, но уж как‑то гладко все у нас получается, вы не находите?
— Нет, — буркнул я, выхватывая кассету, — ничего не нахожу и вам не советую. Давайте хоть сегодня проведем вечер тихо, по‑семейному, без разборок и проблем.
Близнецы согласно кивнули, я нажал кнопку дверного звонка…

* * *

— Не заперто, любимый!
— А откуда ты знаешь, что это я?
Мы прошли в прихожую. Наташа выпрыгнула из кухни в яркой футболке и бриджах. Судя по сияющему лицу — закаток у нас на всю зиму, а томатным соком она упилась до отвала.
— Любимая, нам надо поговорить.
— Да! Все, что ты пожелаешь. — Она гикнула, одним прыжком влетая мне на руки. Это была наша «семейная» игра, своего рода символ безграничного доверия друг к другу — если я не успею подставить руки, она страшно ударится спиной об пол. Поэтому я всегда успеваю. — Спрашивай!
— О чем?
— Ну, о том, о чем ты собирался со мной поговорить.
— Я был у сэра Мэлори…
— Знаю, а ты знаешь, сколько банок я накрутила? Сережка, томатным соком я обеспечена на… на… на две недели минимум!
— Что?! — Иногда она меня так поражает… Я едва не выронил драгоценную супругу.
— С тобой все ясно. Поставь меня на пол. Так, теперь слушай, сюда звонил генерал, просил передать тебе привет и сказал, что дипломатическая договоренность достигнута. Мятежа не будет, а крысюки приглашены в специальные отряды по расчистке города.
— Прямо как у Гленна Кука… — вырвалось у меня.
— Что именно?
— Так… некоторое сходство сюжета. Но, видимо, крысюков во всех мирах используют одинаково. На самом деле я хотел поговорить с тобой о другом. Ты… ты помнишь тот день, когда… я пришел с подносом, а твои губы были перепачканы кровью?
— Да… конечно… — Она мгновенно помрачнела. — А почему ты спрашиваешь?
— Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Сэр Мэлори предложил мне отправиться в прошлое и самому убедиться в твоей полной невиновности. Он думал, что я, как беспристрастный свидетель, смогу правильно оценить ситуацию и выявить момент подставки. Видишь ли, он тоже был уверен, что ты не могла убить ребенка… Но все пошло не по плану. Я…
— Ты не смог пассивно наблюдать и постарался все сделать по‑своему! — угадала Наташа. — Ладно, что из всего этого получилось? Надеюсь, ты не слишком подкорректировал мое прошлое? Я бы почувствовала…
— Пойдем, посмотришь сама. — Я обнял ее за плечи, проводил в комнату и включил видео. — Вот, сэр Мэлори как‑то умудрился записать все произошедшее на пленку. Мой ангел захватил с собой копию, полагаю, что тебе это будет интересно. Только ничему не удивляйся и не убивай меня в порыве сиюминутного гнева. Дождись конца фильма, а уж потом делай со мной все, что хочешь, договорились?
— Посиди рядом.
— Нет… тебе лучше посмотреть это самой. Я подожду на кухне. Зови, если что…
Сунув кассету в пасть видика, я поцеловал жену в щечку и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мне необходимо было оставить ее наедине со своим прошлым. Пусть она сама, и только она, без чьего‑либо участия или упрека, убедится в том, что же произошло тогда на самом деле. Я прав или нет в том, что произошло после моего вмешательства? Но в любом случае ясно, что моя жена здесь совершенно ни при чем! Кухню оккупировали близнецы, Анцифер мазал маслом хлеб, а Фармазон, как водится, потрошил холодильник. В этом деле ему никто не конкурент…
— Ну че, братан, все сказал? Волчица твоя небось в слезах сидит… Ты тоже присядь, не робей, держи хвост пистолетом, с бабами все не слава Богу. Циля, дай бутерброд человеку! Вот еще колбаски сверху положи…
— Как она это восприняла?
— Спасибо, Анцифер… — Я взял бутерброд. — Ну… как восприняла — еще неизвестно. Я поставил кассету и ушел. Нет, подготовил, конечно, нормально… Объяснил, что к чему, со всем остальным она должна разобраться сама.
— Мужики, сегодня есть выбор — водка, ликер паршивый, две бутылки пива и начатое шампанское. Нет, это просто праздник какой‑то… В общем, кому что?
— А сок есть? — спросил ангел.
— Только томатный, — честно предупредил Фармазон.
— Тогда не буду рисковать… Мне, пожалуйста, полрюмочки ликера. Много, много… ну, куда ты льешь? Вровень с краями, даже не поднять… Что ж мне теперь, отхлюпывать?
— Ну извини… Хочешь, я отхлюпну?
— Иди ты! — Ангел быстро прикрыл рюмку ладонью.
Я предпочел шампанское, черт остался верен сорокаградусной. Вообще‑то я не прогрессирующий алкоголик, но почему‑то в последнее время все спешат угостить меня чем‑то очень крепким. И Фармазон в этом деле — первый! Как ему удается так легко меня подтолкнуть?
— Работа такая, — подмигнул лукавый, поднимая первый тост. — Чтобы склонить человека к греху, мы в Аду изучаем генетику, психологию, философию и массу других сопутствующих наук. Все это надо знать, ибо человек, а тем более творческий, — натура тонкая, возвышенная. Его голыми руками не возьмешь… Так выпьем же за то, чтобы хоть иногда ты опрокидывал рюмочку не из‑за подстрекательства нечистого, а ради друзей, которые у тебя есть и всегда будут. За нас с Цилей!
Мы чокнулись. Фармазон тут же разлил по второй. Теперь слово взял Анцифер:
— Дорогой Сергей Александрович… Сережа… Я от всей души и от лица всех здесь присутствующих хотел бы искренне поздравить вас с успешным завершением героической эпопеи. А еще пожелать удачи в новом качестве — вы добровольно становитесь отцом. Это серьезное испытание… Выпьем за то, чтобы у вас хватило терпения, такта и любви!
— Серега, теперь ты скажи чего‑нибудь, — проникновенно сморгнул слезу черт, разливая по третьей.
Я встал, на мгновение задумался, держа фужер обеими руками…
— Анцифер и вы, Фармазон. Позвольте мне поднять этот тост за вас. За вас обоих. Со всеми вашими недостатками и добродетелями, спорами и объятиями, драками и взаимовыручкой… Я очень вас люблю и дорожу обоими в равной мере. Наверное, это неправильно и глупо… Если вы — лишь отражения света и тени в моей душе, то получается, что я люблю сам себя?! Это нескромно. Просто оставайтесь такими, какие вы есть, и не забывайте обо мне ни в горе, ни в радости. Нас — трое! А это классическое сочетание. За вас!
Под звон бокалов в кухню потерянно вошла моя жена.
— Все пьешь… один… а я… я… там! Она бросилась мне на шею и разревелась. Слезы лились, как душ Шарко, я вымок буквально в одну минуту. Это не было горем, не было истерикой, не было отчаяньем или болью… Наташа выплакивала весь груз сомнений, терзаний, незаслуженных обид и подозрений, которыми разрушала сама себя все это время. Она заливала меня слезами облегчения, исподволь освобождая свою душу. Анцифер и Фармазон мягко растаяли в воздухе, какие понятливые… Прошло добрых минут пятнадцать, прежде чем Наташа, клубочком свернувшись у меня на руках, перестала всхлипывать.
— Давай я отнесу тебя в ванную, ты приведешь себя в порядок, а потом мы выпьем кофе и поговорим…
Она кивнула. Мы уже сидели за столом, когда Наташа наконец решилась. Первый вопрос был мне известен еще до того, как она его произнесла:
— Сережа, где наша девочка?
— В настоящий момент спит. По крайней мере, спала как сурок дома у сэра Мэлори. Я не хотел ее будить, да и тебя надо было как‑то подготовить.
— Глупости! Я сейчас же пойду за ней.
— Не надо, через час или полтора он сам приведет ее сюда. Ты же приглашала его на ужин.
— Но… завтра.
— Да? А я почему‑то решил, что сегодня. Так мне перезвонить, сказать, чтоб не приходили?
— Дурак! Ни в коем случае, — надулась она. — Прости меня, но… нельзя же так шутить. Пойдем, нам надо сделать детскую.
Почти полчаса мы потратили в шуме и спорах, раскидав по полу десяток разных журналов, включая знаменитый «Салон», подбирая нужный интерьер, освещение, меблировку и игрушки. В результате детская комната по площади едва ли уступала гостиной. Все цветное, яркое, душистое, куча игрушек на любой вкус, стол для лепки и рисования, замечательная кроватка с огромными подушками, целый гардероб в шкафчике с «котятами», целая полка больших детских книг… Наташа настаивала на установке модельного столика с маленьким компьютером, но я убедил, что ребенку слишком вреден резкий переход от дикой жизни в заброшенном городе к завалу всеми благами цивилизации. У детей тонкая психика, не стоит подвергать ее такому перенапряжению.
— Ладно, все… пусть будет, как будет. Если девочка захочет что‑нибудь другое, я при ней же все переделаю. Теперь, пожалуйста, сходи на кухню и достань из холодильника фрукты, я поставлю их здесь, на столике.
Положив все на блюдо, я краем уха уловил непонятный скрежет. Что‑то тревожное шевельнулось в душе. Я прибавил шаг и… замер — Наташи не было. Лишь белесая субстанция, смутно напоминающая контуры ее тела, дрожа, как сигаретный дым, таяла в воздухе. Ни звука, ни крика, ничего… У меня опустились руки. Чувство безвозвратной потери захлестнуло сердце. Господи… по полу, стуча, покатились яблочки…

* * *

— Блин! Че это было?!
— Прекрати ругаться, не видишь — и без тебя тошно. Видимо, у нас очередные проблемы. Наталья Владимировна изволили исчезнуть…
— Ну, это козе понятно. Я хочу знать, сама она на такое сподобилась или наш улыбчивый умник опять экспериментировал с любовными стихами?
Я тоскливо обернулся. Очень хотелось ругаться, да не на кого. Даже на самого себя — не за что. Анцифер и Фармазон стояли плечом к плечу, на лицах обоих было написано самое искреннее удивление.
— Она просто растворилась… Я на кухне был… слышу, скрежет — бегу сюда. Она же… и сказать‑то ничего не успела.
— Сереженька, только не волнуйтесь! Не принимайте близко к сердцу. Мы во всем разберемся. Дорогой Фармазон, пожалуйста, выясни по своим каналам, что могло произойти. Я в свою очередь подниму на ноги весь небесный легион.
— Не, Серега, ну ты заметил, как он со мной разговаривает? Когда ему надо, так «дорогой Фармазон», а когда мне надо, так «изыди, бес поганый»! Циля, клянусь бабушкой, после такого обращения ты бы у меня снега зимой не выпросил, но ради хозяина…
Я прикрыл глаза, очень медленно сосчитал до десяти и, скрипя зубами, отправился к телефону. Номер сэра Мэлори был свободен, но никто не подходил, впрочем, через несколько гудков сработал автоответчик:
— К сожалению, меня нет дома. Я вышел буквально на муфиф син омотрон. Норсин ен при норвонц уй лярвострой пит. Кузерлют и я сам вам перезвоню.
Повесив трубку, я повернулся так резко, что близнецы, навострившие уши за моей спиной, даже отпрыгнули. Под суровым взглядом Анцифер потупился, а Фармазон покраснел.
— Сергунь, ты мне только скажи: вот я прав или не прав?
Я медленно взял с комода крупную китайскую вазочку, взвесил ее в руке, взглядом смерил расстояние до лба черта…
— Ша! Обойдемся без вредительства. Я все понял. Ты не в себе — поговорим серьезно. Я имею весомое предложение — этажом выше висит табличка на дверях: «Профессиональное гадание. Услуги гипноза и ясновидения. Натуральная оплата». Валим наверх, выясним, куда запропастилась твоя супружница, и мы с Цилей быстренько доставляем тебя на нужное место. Дальше ты сам, согласно характеру, привычкам и обстоятельствам. Идет?
— Пошли.
Я развернулся к дверям, но Анцифер удержал меня за руку:
— Сергей Александрович, это абсолютно исключено, потому что совершенно невозможно! Во‑первых, вполне вероятно, сэр Мэлори с девочкой уже в пути, не могут же они прийти к запертым дверям?! Во‑вторых, гадание есть грех, ибо сказано в Писании: «…не верь судьбу предсказующим», А в‑третьих, что это значит, «натуральная оплата»? В каком смысле вы намерены платить натурой?!
— Циля, в ЭТОМ случае за хозяина рассчитаюсь я! — торжественно провозгласил черт. — Надеюсь, никто не будет против?
— Решено. Пойдемте быстрее. Да, Анцифер, насчет сэра Мэлори вы абсолютно правы, поэтому хочу попросить — дождитесь их здесь. Приведите в гостиную, займите чем‑нибудь, накормите. В общем, квартира в вашем распоряжении. Пусть подождут, мы буквально на пару минут.
— Но… а как же… Нет, нет, ни в коем случае! Я — с вами!
— Не спорь с хозяином, суслик длинногривый! Забыл, что теперь он главный?
— Без тебя разберусь! — цыкнул на брата белый ангел. — Сережа, я, конечно, рад бы помочь вам от всей души, но вы просите невозможного. Что я могу для них сделать? Они же меня не видят и не слышат!
— Непринципиально, — отмахнулся я, — вы вполне в состоянии открыть дверь, пододвинуть стул, разогреть чайник и включить телевизор. Справитесь, мы в вас верим!
Обалдевший от такого поворота событий, Анцифер безропотно пропустил нас на площадку и автоматически прикрыл дверь. Я бросился наверх, шагая через две ступеньки. Действительно, прямо над нашей квартирой находилась то ли гадальная контора, то ли предсказательский офис. Табличка была металлическая, новая, а дверь почему‑то замызганная и неструганая. Под табличкой мелом написаны слова: «Входить без стука». У каждого свои причуды… Фармазон услужливо толкнул дверь, и мы вошли в коричневый полумрак прихожей. Где‑то далеко горел слабый керосиновый свет, слышались женский смех и сочные звуки поцелуев.
В этом волшебном Городе можно было ожидать чего угодно, я уже не слишком удивлялся «растяжимым» размерам квартиры. Шли мы не очень долго, и никто на нас не покушался.
— Серега, есть совет: переговоры надо вести мне.
— Нет! — категорически отрезал я.
— Ой, ну не строй из себя неприступного зануду с комплексом плохой наследственности. Ты же сам видел, как здорово у меня это получается. Я же — врожденный дипломат!
— Помню, как же… и твою заботу в монастыре, и за столом у барыни, и вообще, я иду сюда по сугубо личному делу, а ты, если не забыл, моя «натуральная оплата».
Черт ахнул и едва не вписался в стену, когда я ловко ушел за поворот. Наконец открылась большая комната, выдержанная в строгом стиле фильмов ужасов. Черные, драпированные стены, чучела зверей и птиц, большой стол, покрытый пурпурной скатертью с винными пятнами, на нем хрустальный шар величиной с арбуз. Добавьте еще кучи соответствующего псевдомагического барахла, "создающего атмосферу, и картинка будет завершена. Уже по одному интерьеру мне стало ясно, что здесь мы ничего не узнаем. В таком месте мог обитать только дешевый шарлатан. Или шарлатанка. Или целых две шарлатанки, отметил я, когда из‑под стола дружно выползли две «разнокалиберные» барышни. Первая была тощей, как циркуль, с короткой стрижкой и грязным моноклем в глазу. Ее уши оттягивали замысловатые серьги в виде серебряных крыс. Вторая, наоборот, напоминала низенький стол с ножками, носила две толстенные косы и не выпускала из подпиленных зубов замурзанную сигару. При виде меня они деловито перемигнулись, обнялись, смачно чмокнули друг друга в губки и гулко расхохотались…
— Садись, стихотворец. Тебе кофе или чай?
— Вы… мне? Кофе, если не затруднит.
— А если затруднит? — интимно подмигнула маленькая, толкая локтями подружку.
— Тогда не надо, — твердо решил я. — У меня к вам дело, если можно, то давайте обойдемся без церемоний.
— Какой важный, — кивнула другая, и они снова захихикали. Я почувствовал себя в идиотском положении. Фармазон, доселе честно хранивший надутое молчание, неслышно подкатился слева:
— Ну, я же говорил! Видишь, как они с тобой… Не жадничай, дай и мне попробовать…
— Э… милые дамы! — Я намеренно возвысил голос. — Поверьте, мне очень дорога каждая минута нашего дружеского общения, но на этот раз я действительно пришел по делу. Проблема в том, что…
— Поэт, ты табличку на двери видел? — сжалилась тощая,
— Да, — признал я. — А откуда вы знаете, что я поэт?
— Так вот, на табличке указано: ясновиденье! Что ж ты тут дурацкие вопросы задаешь? Мы о тебе и так все знаем. Пришел жену искать? Да не молчи, говори четко. Нет? Да?
— Да. Она пропала. Максимум десять минут назад.
— Подробности!
— Растворилась в воздухе, как привидение какое‑то. Не сказала ничего, ни здрасте, ни до свиданья. Обычно она предупреждает, если что. Вы… сможете мне помочь?
— Поможем, сестричка? — Толстая ткнула кулаком в бок тощую. Та отлетела в угол, но, резво вскочив на ноги, шандарахнула «сестру» тазом по голове. Грохот на всю квартиру, бедолага даже на пол села и глазки в кучку свела. Однако мгновением позже обе гадалки залились счастливым смехом, еще раз поцеловались и взялись за дело.

* * *

Для начала они сплясали. Что‑то очень короткое, но зажигательное. Потом меня усадили в деревянное кресло и приказали неотрывно смотреть в хрустальный шар. Тощая гадалка в это время села напротив, закатила глаза и, гнусно завывая, погрузилась в глубокий транс. Кажется, именно так называют состояние полного обалдения, при котором человек ничего не чувствует, не ощущает вокруг реального мира, а весь уходит в иные сферы, общаясь с духами тонких материй. Ее подружка, обливаясь потом, носилась вокруг, горстями разбрасывая какие‑то зерна, песок, соль и, по‑моему, еще зеленый консервированный горошек. Видимо, этим она усмиряла плохих демонов и задабривала хороших. Натуральный цирк! Я стиснул зубы и уже намеревался уйти, громко хлопнув дверью, когда Фармазон вцепился в мое плечо:
— Вон она! Серега, смотри, на шар смотри! Я ее вижу!
Господи Боже… В прозрачном хрустале явственно угадывались черты Наташиного лица. Это, несомненно, была она! Галлюцинации, гипноз, самовнушение — называйте это как угодно, но я ее видел. Сияющая поверхность затягивала, Наташа казалась такой близкой, протянуть руку — и наши пальцы встретятся.
— Сережа…
Я вздрогнул. Это был ее голос!
— Сережа… — Самое ужасное, что слова слетали с кривых губ тощей ясновидицы. Она говорила голосом моей жены. Или моя жена говорила со мной через чужое тело? — Помоги… Он забрал меня… Я не выберусь сама, у меня больше нет сил… Бабушкин талисман… я совсем слабая… Сереженька, вытащи меня… мне плохо… Помоги! Любимый мой…
— Наташа! Наташа, где ты? — сорвавшись, закричал я.
Толстая помощница ахнула и бросилась зажимать мне рот. Пока мы боролись, Фармазон счел своим долгом пояснить ситуацию:
— Нельзя орать: медиума спугнешь! Вон, сам посмотри, что с ней творится.
Светловолосая гадательница сползла на пол, ее корежило в судорогах, на губах пузырилась розовая пена, глаза совершенно остекленели. В общем, поднимали несчастную все трое. Толстуха ругалась на меня матом так изобретательно, что я невольно заслушался. Потом, конечно, спохватился и бросился извиняться. Когда предсказательница пришла в себя, мне популярно объяснили, что оплата выросла вдвое. «За вредность». Оказывается, от несанкционированного вопля в неподходящее время человек, общающийся с духами, служащий им своеобразным переводчиком, мостом, может умереть. Запросто. Или остаться душевнобольным на всю жизнь…
— Она сказала, что ей плохо. Она просила помощи! Что мне теперь делать? Куда бежать? Как помочь?
— А вот не надо было… — снова завелась толстая, но товарка ее перебила:
— Да ладно! Все равно контакт был слабым и расплывчатым. Главное, что суть он уловил, а детали приложатся. Давай, красавчик, мы бросим тебе карты
Таро.
— Они могут подсказать место поиска? — поразился я.
— Ну… вообще‑то это карты гадальные, а не географические. Точного адреса мы, возможно, и не получим, но… шанс есть!
Хрустальный шар отодвинули в сторону, а на красную скатерть легла потрепанная колода старых карт. Мне было велено взять их левой рукой, положить на кресло, сесть сверху, мысленно сформулировать четкий запрос. Потом встать, снова взять колоду уже правой рукой и разложить карты по указке толстой гадалки. Теперь я во все верил и послушно выполнял все необходимые требования. Рисунки традиционного Таро резко отличаются от обычных карт, и нужно обладать недюжинным опытом, чтобы правильно прочесть даже самый простенький аркан. Тощая ясновидящая приняла из рук подруги стакан красного вина, выпила и прикурила тонкую дамскую сигарету. Вот так, окутывая меня дымом с двух сторон, профессиональные гадалки наперебой бросились объяснять мне расклад:
— Смотри, слева у тебя Шут. Он стоит на краю пропасти, это карта «божественного дурачества». Ты легко победишь или так же легко проиграешь. Вот это Maг — он требует от тебя самоотречения. Рядом с ним Императрица — она ждет и любит, ее связь с магом очевидна. Видимо, говоря о самоотречении, ты должен отбросить все личное ради нее. А вот и карта Хозяина. Сейчас он господствует, но карта перевернута, это плохой знак. Хозяин задумал зло, и за его спиной стоит кто‑то более сильный. Дьявол!
— Кто? — переспросил я.
— Дьявол. Он же Тифон, он же Сэт… В данном сочетании это может обозначать только одно — борись! Борись, сопротивляйся, не сдавайся ни за что, иначе погибнешь…
— Что еще?
— Двойка Жезлов. Есть шанс, что задуманное осуществимо. Рыцарь Мечей — друг в черной одежде, он перевернут, он не всегда тот, кем кажется. Но в конце концов он возьмет твою сторону. Еще Рыцарь Кубков — он светел и религиозен, его называют Рыцарем Святого Грааля. Доверяй им обоим, они приведут к удаче.
— Так… если позволите, еще пара вопросов. Что‑то я не совсем понял, где, собственно, мне ее искать?
— В доме, — терпеливо пустилась объяснять толстая, — вот, видишь, здесь карта перевернута, значит, она в своем доме, но он… как бы… нереален. Это может значить отражение, искажение, изменение самой сути привычного понятия.
— Но дома ее нет!
— Не может быть! Карты не люди — врать не обучены. Послушай бывалую женщину, поэт, твоя жена у тебя дома!
— Хорошо, не будем спорить… Если она там, я ее найду. Но как мне ей помочь? Что обозначает черный жрец, от которого она зависит? При чем тут бабушкин талисман? Мне‑то что делать со всей этой чертовщиной?!
— А ничего не делай, — просто предложила тощая гадалка. — Пострадаешь с недельку, там мы тебя быстро утешим, женимся заново, на работу устроимся… «Стихи как способ вербальной магии» — чем тебе не тема для преподавания? А о бывшей жене будет напоминать лишь одинокий призрак, изредка появляющийся в прихожей. Робкий, бледный и бессловесный, дунул — нет его…
— Спасибо за информацию. Учту. Приму к сведению. Сколько я вам должен?
— Ну‑у‑у, — жеманно протянули подружки, демонстративно не замечая моего явного раздражения, — сколько ж нам с тебя взять, чтоб ты отсюда на своих ногах ушел… На шаре гадали, на картах гадали, значит, за все про все где‑то часа четыре набежало. Решено, по‑добрососедски, с тебя четыре рабочих часа! Будешь нас обслуживать.
Я кротко вздохнул. Если бы Наташа была рядом, у обеих сладострастниц уши бы к потолку прилипли, а так…
— Фармазон!
— Тут я, — нерадостно откликнулся бес.
— Как договорились — оплатишь все согласно предъявленному счету. Милые дамы, я должен идти (надеюсь благодаря вашим советам все‑таки найти супругу), за меня весь почетный труд выполнит мой личный черт. Он славный малый и в таких делах дюж. Нет возражений?
— А‑а где он? — вытаращились гадальщицы.
— Он невидим и неслышим, но зато вполне осязаем, обладает всеми необходимыми достоинствами и недюжинной силой. Вам понравится, Фармазон, подвигайте что‑нибудь, пожалуйста.
Мрачный черт приподнял хрустальный шар, раскинул веером карты, сложил их снова и от души хлопнул колодой толстуху по заднице. Толстуха взвизгнула…
— Годится, — авторитетно заявила тощая, — в качестве исключения мы примем оплату услугами невидимого духа. Это даже пикантно…
— Серега, без меня не начинайте, — тихо попросил нечистый, когда я развернулся на выход.
— Ничего не могу обещать, но… если при ударном труде они зачтут тебе час за два… В общем, все в твоих руках.
— Если бы, — обреченно хмыкнул он.

* * *

Я прыжками несся вниз. Дверь открыл истомившийся Анцифер.
— Никого не было, никто не звонил, никаких происшествий за ваше отсутствие не случилось, — торопливо доложил он. — Вообще‑то я думаю, сэр Мэлори выберет самую длинную дорогу. Он всерьез почувствовал себя дедушкой и не приведет девочку, пока не прокатит на карусели и не накормит мороженым.
— Вот и замечательно!
— Не понял? Повторите.
— Я говорю — замечательно! Отлично, превосходно, великолепно! Пусть погуляют подольше. Мы тут повыясняли насчет наших проблем, и обе гадалки одновременно утверждают, что Наташа не покидала дома.
— Но ее здесь нет!
— Я тоже так думал. Но, если мы их правильно поняли, ее захватила в плен какая то высшая сила. Она ведь все‑таки ведьма, и кто‑то посильнее старого Сыча воспользовался его наводкой для того, чтобы похитить мою жену. С обычной женщиной не было бы проблем, но она — ведьма! Наташа борется, она еще здесь, и… она зовет меня.
— Ага, — начал на пальцах соображать Анцифер, — вашей жены в доме нет, потому что она здесь. Ее заколдовали, несмотря на то что она сама ведьма. Сыч ничего сделать не смог и нажаловался еще более крупным авторитетам. Вы опять намерены ее спасти от кого‑то, вытащив неизвестно откуда и, самое главное, непонятно зачем?! Я правильно излагаю?
— Да ну вас, ей‑богу! Пока Фармазон честно оплачивает мои долги наверху, давайте‑ка еще раз проверим всю квартиру.
— Всю‑то к чему? Имеет смысл искать только там, где мы видели ее в последний раз.
Мы вновь отправились в детскую, обмерили все углы, и буквально через пять минут белый ангел торжествующе поднял толстую серебряную цепь с непривычно изогнутым крестом:
— Талисман! Как мы его сразу не заметили, ума не приложу. Валялся посреди комнаты… Это и есть бабушкин подарок?
— Да. Та самая вещь, с помощью которой Наташе еще в детстве был передан ее дар. Каким‑то образом ее сила стала зависеть от этого амулета. Сыч украл его, и вот теперь он здесь. Ваша версия, коллега?
— Исходя из реальных фактов, я был бы склонен предположить, что старый оборотень, стащивший талисман, так и не сумел им воспользоваться. Ваша супруга держалась весьма достойно, и у него ничего не вышло. В отместку Сыч отдает талисман тому, кто может и хочет завладеть силой ведьмы. Судя по тому, что вашей жены здесь нет, ему это удалось…
— Но кому?
— В разговорах последних дней неоднократно всплывало имя Волчьего Пастыря. Вы не в курсе, кто это?
— Я в курсе, я! Я вам все скажу, только спасите меня от них! — К нам влетел мокрый как мышь Фармазон. Его черные одежды были перепачканы мелом и краской, руки вымазаны в каком‑то клее, а модный хвостик торчал на макушке дыбом. — Спрячьте меня, пожалуйста! Не могу я на них больше трудиться…
— Хм, а раньше на всех мог. Простатит — болезнь века, — только поддел братца Анцифер. Фармазон глянул на него как на недобитого буржуя и заорал, уже явно срываясь на визг:
— Ты о чем подумал, а?! Ты что ж, моралист, решил, что они в интимном плане натурой берут?! Да если бы!!! Они же меня на четыре часа на уборку помещения наняли, подлые бабы… Обслужи нас обеих — как же, обслужишь их! Одной комнату убери, другой белье постирай, одной потолок побели, другой ванну выкраси, одной обои в спальне поменяй, другой так вообще… И лезут все время под руку с указаниями! Ну, я им кто, среднестатистический черт или бригада евроремонтников?
— Мне кажется, звонят в дверь, — сощурился я, — если это за вами… Так как имя этого Волчьего Пастыря?
— Велиар! И бежим отсюда поскорее…
— Сможешь нас к нему проводить?
— Счастлив буду! — упоенно взвыл черт, и я в ту же минуту ощутил себя едущим вниз на сумасшедшем лифте со страшной скоростью на пугающую глубину.
На мгновение закружилась голова, но именно в этот момент мы и прибыли. Уф, не знаю, как себя ощущают другие путешественники по мирам, а мне нравится.
— Куда это ты нас завез?
— Что, Циля, нравится? — прищелкнул языком довольный Фармазон. — Дворец Велиара — восьмое чудо света! Встречается почти во всех измерениях, правда, в некоторых его можно видеть лишь магическим зрением. «Третьим глазом», так сказать.
А зрелище действительно впечатляющее… Может быть, мы пойдем, раз уж пришли, а о Велиаре я расскажу по дороге.
Черт был прав — лично у меня просто голос пропал от восхищения. Мы находились на узкой горной гряде шириной не более пяти шагов, отполированной под стекло и обрывающейся по краям куда‑то далеко вниз. Там клубился туман и парили птицы, похожие на орлов. А прямо перед нами терялся вершиной в облаках самый прекрасный дворец из всех виденных мною. Я не смогу описать эту архитектуру, лепнину, резьбу по камню, цветное стекло и кованое железо… Скажу только, что его красота была красотой окаменевшего ужаса, замершего крика, остекленевшего взгляда. Она пугала и завораживала одновременно. Дворец казался черным, но, видимо, в его отделке использовались все оттенки фиолетового, коричневого, изумрудно‑зеленого, бордового, темно‑синего. Стройность башен, математическая выверенность объемов, полная гармония больших и малых масс создавали четкую ассоциацию с неземным космическим кораблем. Я бы ничуть не удивился, если из каких‑нибудь люков показались первые космонавты. Вот так, наверное, наивные аборигены падали ниц перед «домом Бога», опустившимся к ним на землю из голубых небес. А потом по памяти строили церкви и храмы, очень похожие на неподвижные космические корабли…
— Серега, не отвлекайся! Итак, Велиар — это не кто иной, как один из сильнейших демонов Ада. В некоторых кругах его считают вторым после Сатаны. Был активным участником восстания ангелов против Бога. Перед людьми появляется в образе прекрасного юноши с обходительными манерами и учтивой речью. На самом деле — лжив, коварен, вероломен! Специализируется на заведомо греховных поступках, сексуальных извращениях, прелюбодеяниях и похоти. Командует многочисленными дьявольскими силами (что‑то около восьмидесяти легионов по 6666 демонов в каждом!). Без человеческих жертвоприношений обычно не появляется. В его же ведомстве оборотничество и вампиризм. Хотя нет… вампиризм — это скорее по части Повелителя мух. Ну, вообще, если озабоченные гадалки не слишком наврали нам насчет маршрута, то мы прибыли согласно расписанию.
— Спасибо за интересную лекцию, — напряженно кивнул Анцифер. — Теперь попрошу минутку внимания: объясните мне, пожалуйста, что мы тут будем делать?
— Здесь моя жена, я намерен ее забрать.
— Это понятно, но каким образом?! Ваш рогатый друг тут полчаса популярно описывал, какой сильный демон нас ждет. Как вы намерены с ним бороться?
— М‑м… молитвами не получится? — задумался я.
— Увы, вы вели не столь праведную жизнь.
— А в коридоре у Сыча срабатывало…
— Не тот уровень, — обрезал ангел. — Даже если я буду еще раз подсказывать вам текст, такой противник, как Велиар, найдет способ вас отвлечь и захватить в свои сети.
— Например? — не поверил я.
— Например, начнет целоваться с вашей женой в вашем же присутствии, что будет?
Я пободрел, сжал кулаки и ускорил шаг.
— Сергей Александрович, вы не ответили! Мне нечего было ему ответить. Мой светлый был во всем прав. Если Фармазон не наврал, то мы действительно идем на верную смерть в лучшем случае… В худшем — можно еще потерять и душу. Не знаю, как именно это делается, но хорошего мало… Тем более что я намерен любым способом победить и вытащить на свет Божий Наташу. Или мы уйдем вместе, или вместе погибнем. Это не героизм. Просто… я без нее не выживу…

* * *

Вход во дворец Велиара представлял собой современную «вертушку», как в «Невском пассаже».
Просто идешь вперед, а стеклянные двери автоматически поворачиваются перед тобой. Анцифер и Фармазон предпочли разные размеры для делового визита. Черт уменьшился до размера десятирублевой банкноты и удобно устроился в нагрудном кармане моего пиджака. Ангел, напротив, оставил рост прежним, да еще пригладил волосы, проверил незапятнанность белых одежд и заставил нимб сиять, как трехсотсвечовую люстру. Я так понял, что Велиар достаточно могуществен, чтобы отлично видеть их обоих, следовательно, какой смысл прятаться? Мы вошли в огромный тронный зал, залитый золотистым светом. Высокие стены украшались темными витражами, что создавало иллюзию радостного возбуждения, которое, впрочем, быстро гасло, едва вам удавалось разглядеть сами сюжеты рисунков, составленных из цветных стекол. Сцены насилия, убийств, казней и явной «порнухи», переданные с болезненной скрупулезностью, могли свести с ума любого. Я вновь почувствовал приступ тошноты, на этот раз от омерзения. Анцифер глянул под ноги и, ахнув, невольно приподнял край белого хитона: напольные плиты были изукрашены такими кадрами!.. По‑моему, засмущался даже видавший виды Фармазон. Ангел поджал губки, взмахнул руками и плавно поплыл рядом, на пару сантиметров выше этой пошлости. Впереди на возвышении сиял золотой трон. Мы направлялись прямо к нему. Нас окружала гробовая тишина: ни звука, ни голоса, ни писка. Казалось, во дворце никто не живет, все умерли.. Остановившись перед пустым троном, я потревожил «карманного» черта:
— Фармазон, почему нас никто не встречает? Вакантный трон — редкое событие, если он не нужен законному владельцу, то обычно желающих просто толпа. Где же хозяин?
— А я тебя предупреждал, что Велиара вызывают человеческими жертвами. Просто так, на халяву, он может и не прийти.
— Да… гостеприимством здесь не блещут! — нарочито громко произнес я. — Меня жестоко обманули, уверяя в учтивости и воспитанности домовладельца. Интеллигентные люди, когда не хотят никого видеть, хотя бы вывешивают табличку «Не беспокоить» на дверях. Ну и дешевая забегаловка…
— Достаточно, — остановил меня Анцифер. — Вот он. Явился…

* * *

На золотом троне горделиво восседал элитно одетый человек. На первый взгляд ему едва ли было тридцать, рост выше среднего, волосы темные, волнистые, ниже плеч. Глаза тоже темные, какого‑то неуловимого оттенка, огромные, лучистые, в обрамлении густейших ресниц. Он был женственно красив, несмотря на тонкие усы и узкую бородку. Его одежда поражала пышущим великолепием шелков, парчи, золота и драгоценностей. А голос, как и предупреждал Фармазон, был на редкость медоточивым.
— Пожалуйста, примите тысячу извинений, уважаемый Сергей Александрович. Или как вас еще называют… Сигурд? Поэт? Шпионус? Пастух медведей? Муж ведьмы? Какое из этих имен наиболее приятно для вашего слуха?
— Любое, мне все равно. Я хочу забрать свою жену.
— О, я вижу, вы — человек дела. Кто это с вами? С Фармазоном мы давно знакомы — привет, приятель!
— Какая встреча, здрасте, — глупо буркнул черт. — До сегодняшнего дня ни разу и внимания‑то не обращал. Кто я для него? Пыль…
— Как я понимаю, этот белокурый красавчик — ваш личный ангел? Вы проявляете хороший вкус. Надеюсь, он исправно выполняет все свои обязанности.
— Его зовут Анцифер, и он мне не слуга!
— Ну да, конечно… Он слуга Божий, а люди — его рабы. Должен сказать, что проблема добровольного «рабства» в христианстве лично мне всегда представлялась несколько надуманной. Человека крестят в младенчестве. Никто и близко не спрашивает у невинного ребенка, хочет ли он быть рабом какого‑то там Господа Бога?! Вот вы, как творческая личность, скажите, разве…
— Нет! — твердо сказал я.
— Что «нет»? — не понял он.
— Да! — так же твердо опроверг я.
— «Нет!», «да!» — я не успеваю следить за ходом ваших мыслей. Что вы имели в виду?
— Мне нужна моя жена. Гнедина Наталья Владимировна. Пожалуйста, верните ее, и я охотно подискутирую с вами на любые философско‑религиозные темы.
— А вас не собьешь, — улыбнулся демон. — Зовите меня Велиар. Просто, без титулов… Ваша супруга действительно здесь. Поясню почему… Каждая ведьма, обладающая темной силой, обязана хотя бы время от времени творить зло. На Наталью Владимировну возлагались особые надежды, ее магическая мощь чрезвычайно высока. Она умна, вспыльчива, чувственна, красива — у нее были все данные для того, чтобы возглавить ведьмовское движение в вашем мире и трудиться на благо НАШЕГО дела. Увы… она имела глупость влюбиться. Да, да, именно в вас. Между прочим, обычная ведьма, выйдя замуж, теряет свои способности, у Наташеньки они увеличились вдвое! Естественно, это направило наше внимание на вашу скромную персону. Все прочее развивалось согласно утвержденному плану. В принципе, нам все ясно… Разве что сама структура вашей вербальной магии не до конца понятна. Как вы умудряетесь придумывать такие сравнения, образы, аллегории, да еще произносить это в рифму, связывая слово к слову?
— Велиар, — устало выдохнул я, — не хочу казаться навязчивым, но раз уж вы сами сказали, что моя жена здесь, верните ее. Мы просто уйдем. У меня нет желания причинять кому‑либо неприятности…
— Это мне‑то?! — рассмеялся он. — Надеюсь, вы не столь самоуверенны, чтобы мне угрожать. А я не столь подозрителен, чтобы искать в ваших словах двойной смысл. Очень сожалею, но так просто, без всего взять да и отдать такую великолепную ведьму я не могу. Уверен, что при соответствующей обработке в конце концов мы выбьем из нее все сентиментальные глупости.
— Хорошо. Что вы хотите взамен?
— О, тут надо подумать… — Демон изящно сменил позу, погрузившись на несколько минут в глубокое размышление.
Пользуясь затишьем, на меня обрушились Анцифер и выпрыгнувший из кармана Фармазон:
— Сереженька, только не поддавайтесь на провокации!
— Точно! Это такая сволочь — ему обмануть, как мне, пардон, рюмку водки скушать.
— Берите в охапку жену и быстренько к нам, мы вас спрячем!
— Факт! Мы вас обоих в такое место запузырим, не то что Велиар, сам Господь Бог не найдет.
— Главное, не подписывайте никаких бумаг! Сейчас за договор с Дьяволом по голове не погладят, у нас с этим строго. Будет просить душу — не давайте!
— Это правильно! Кто ты есть без души? Умственный калека! А с душой, да с расстановкой, да по маленькой под селедочку…
— Да тихо вы! Все понял, принял к сведению и навек запечатлел в памяти. Анцифер, если мне действительно удастся перехватить Наташу, вы уверены, что сумеете вернуть нас домой?
— Не уверен, но разве у вас есть выбор?
— Выбора нет, — честно признал я. Тут и хозяин дворца пришел к определенному мнению. Он зевнул, потянулся, полюбовался перстнями на левой руке и деловито предложил:
— Вы обучаете меня основам вашей магии — я возвращаю вам законную жену. По рукам?
— По рукам. А чему конкретно вы хотели бы научиться?
— Как чему?! Сочинять стихи!

* * *

Наверное, какое‑то время я обалдело смотрел на верховного демона, пытаясь понять, издевается он или нет. Крупный, выражаясь уголовным языком, авторитет, второе лицо после Сатаны, прямо намекает, что вся возня с интригами против моей жены имела одну‑разъединственную цель — заставить включиться в это дело меня и понять принцип моей «магии»! Слов нет… одни слюни. Как же все, оказывается, запутано… То, что на поверхности: Сыч, сгоревшая шерсть Наташи, волки, кровь, — все это шелуха! Если копнуть поглубже, то открываются такие виды… Само слово «искусство», несомненно, имеет общий корень с «искусом» или «искушением», а значит, относится к прерогативе «темных сил». Но, с другой стороны, мы всегда говорим: «Талант от Бога» — и свято уверены, что настоящий художник, поэт, музыкант черпает свое вдохновение из светлого источника. Он словно служит проводником Высшего Космического Разума и отдает через свои творения людям отраженный и преломленный свет чистой энергетики. Никто не призывает восхищаться ленью, злобой, ненавистью, похотью… Бодлер, написав «Цветы зла», показал пораженному человечеству всю бездну ужаса и греха, в которой погряз мир. Кустодиев рисовал толстых розовощеких баб не для восхваления сладострастия плоти. Он был болен и совершенно искренне старался воспеть силу, здоровье и красоту полноценного человека. Я бы мог привести еще сотни примеров, но все они сходятся в одном: Творец ищет Свет. Дьявол упорно пытается заставить его принять Тьму. В душе каждого художника вечно борются Зло и Добро. «Душа человеческая — вот поле битвы Бога и Сатаны», — гласит Библия. Все правильно, все люди подвержены этому, просто у творцов это вечное противоборство проходит явственней, жестче и на глазах у всех…
— Итак, Сергей Александрович, ваш ответ?
— Я не совсем понимаю, зачем вам это?
— Вы и не должны понимать. Смилуйтесь, ну не будьте вы таким самоуверенным! Неужели вы действительно убеждены, что способны понять планы Высших Сил Тьмы или Света и принять самостоятельное решение?! Поверьте, за вас все давно просчитано и подписано там, наверху. Вы еще не родились, а мы уже знали, как вы умрете. Вы пошли в детский сад, а мы подбирали вам жену, врагов, друзей, время и место встречи. Вы наслаждались так называемой свободой, не ведая, что она лишь отражение наших мыслей и планов. Хотели пойти налево, а там перерыта улица, меняют трубы. Хотели направо, но не успели на трамвай. Пошли прямо, и кто‑то окликнул вас сзади — вы повернулись, побежали за знакомым силуэтом, но… увы, не догнали и вновь вернулись на то же место, где были раньше. Кто вас направлял? И что после всего этого твоя слабая воля, человек?!
— Возможно, ничего. Вы, конечно, во всем правы, — медленно протянул я, оглядываясь на близнецов, которые хранили гробовое молчание, — но если это так, зачем вам мое творчество, мои стихи, моя «магия»? У вас достаточно сил и без того. Зачем шантажировать меня, похищать мою жену, использовать подставных лиц? Я ведь был убежден, что мой настоящий враг — оборотень старый Сыч, а он всего лишь фишка в вашей игре… Так зачем вам моя поэзия?
— Ты начинаешь утомлять меня, поэт, — недобро сощурился Велиар, сбрасывая маску непринужденной вежливости. — Неужели ты, жалкий червь, посмел подумать, что так уж нужен мне, что смеешь ставить мне условия?! Мне достаточно моргнуть, чтобы на земле не осталось даже памяти о тебе…
Я молчал.
Демон встал, зевнул, деликатно прикрывая ладошкой рот, и быстрыми шагами подошел ко мне:
— Не сердитесь, мой друг, я несколько погорячился. Надеюсь, не очень оскорбил вас? В любом случае примите мои извинения за излишнюю вспыльчивость.
Боже, у него были такие добрые и честные глаза, что я автоматически протянул руку. Он ответил благодарным рукопожатием и неожиданно придвинулся ко мне с явным намерением поцеловать. Я отпрянул. Велиар томно вздохнул:
— Что‑нибудь не так?
— Давайте вернемся к вопросу о моей жене.
— Никакого вопроса нет, я же сказал: обучите меня стихам — и она ваша.
— Она и бeз того моя!
— Ой, ну давайте не будем считаться как дети: ваша, моя, моя, ваша! Какая разница? Взгляните фактам в лицо — Наталья Владимировна в моей власти. Она ведьма, что бы там ни говорилось о ее душе, она все равно ведьма! Вам не сделать ее святой…
— Не уверен, но… не будем спорить. Я согласен на ваши условия. С чего мы начнем?
Велиар торжествующе расхохотался и вновь пошел к трону. За моей спиной ахнул Анцифер, и даже мрачный Фармазон поддержал брата:
— Серега, обманет он тебя. Помяни мое слово, непременно обманет! Всю подноготную вытянет. а волчицу твою не отдаст.
— Сереженька, что вы делаете, что вы делаете?. Добровольно идти на уступки демону Зла… Если бы вы были так же тверды в вере, как я, — он бы просто не посмел причинить вам ни малейшего вреда.
— А ей? — откликнулся я.
— Ей? Наталье Владимировне… ну… она же все‑таки…
— Я знал, что вы согласитесь, Сергей Александрович! — громогласно заявил усевшийся Велиар. — А теперь расскажите‑ка мне, как это у вас все получается?
— Хорошо. Но я должен видеть мою жену и знать, что с ней все в порядке.
Демон щелкнул пальцами. Рядом с троном образовалась стеклянная коробка, где‑то два на два метра. В ней находилась потерянная Наташа. Увидев меня, она закричала, забарабанила кулачками в стекло, но наружу не пробивалось ни звука.
— Начнем?
— Начнем. — Скрипнув зубами, я приступил к делу, вспомнив достопамятную лекцию о поэзии в детской книжке о приключениях Незнайки. — Вы знаете, что такое рифма?
— Естественно, это когда слова оканчиваются одинаково.
— Предпочтительно на последние три‑четыре буквы, — поправил я. — Тогда перейдем к элементарному: кровь — любовь, розы — морозы, палка — галка… Назовите рифму к слову лес?
— Что ж тут придумаешь на последние три‑четыре? Мес, пес, кес, рес, бес… О, бес!
— Вполне в вашем духе. «Чистой» рифмой будет еще и полез, до небес, полонез, облез и так далее. Вообще, предпочтительно рифмовать разные части речи: глагол с существительным, существительное с прилагательным, прилагательное с глаголом. Рифмовка одинаковых частей речи типа «пришел — ушел, река — рука, красивый — спесивый» вполне возможна, но не особенно приветствуема.
— Почему?
— Из‑за видимой легкости. Особенно это относится к глагольным рифмам… Поэзия не стоит на месте, она развивается. Говоря вашим языком, необычная магия требует нестандартных подходов к тексту заклинания. Итак, придумайте рифму к слову «стекло», но не существительное.
— Минуточку, я не успеваю. — Последние десять минут Велиар старательно конспектировал все, что я говорю, в маленькую книжечку. — Стекло, стекло, стекло… не существительное?
— Да.
— Не знаю, — сдался он.
— Отсекло, утекло, напекло и самый чистый вариант — стекло!
— Как это?
— Элементарно:
Во дворе стоит стекло
Вниз две капельки стекло,
вот таким образом существительное работает как глагол. Двигаемся дальше? Рифма к слову «май»?
— Ай!
— Хорошая рифма, настоящая хлебниковская, а еще?
— Вай!
— Угу… Вай‑дод, караул! Это уже по‑турецки, а по‑русски что‑нибудь? И глагол желательно… Все ясно. Записывайте: май, ломай, хромай, снимай… достаточно? Итак, это были рифмы простые. Теперь поговорим о сложных, сложносоставных и ассонансных.
— Что? — жалобно взвыл пристыженный демон Зла. — Это еще не все?!
— Конечно нет. Есть более сложные рифмы, типа «музе — иллюзий, просто — по ГОСТу, осень — оземь, остались — стали, мало — Буцефала, плохо — эпоха». Как видите, они не имеют чистого сходства окончаний, но тем не менее являются рифмами. Ну‑ка рифму к слову «любовь»?
— Кровь!
— Это все знают, а еще?
— Еще… Бровь или нет, морковь!
— Уже лучше. Теперь, пожалуйста, сложную рифму.
— Любовь, мубовь, крюбовь, сюбовь, бовь, овь, — обреченно забормотал несчастный. Я многозначительно подмигнул Анциферу с Фармазоном, потом помахал рукой жене. Наташа уже успокоилась, она все поняла, она верила мне. Когда Велиар окончательно выдохся, я продолжил пытку:
— Любовь, не прекословь, свекровь! Это только «чистые», а сложных — суров, хохлов, бугров, листков — вообще не мерено. Теперь сложносоставные, как, например: петь и — клети, жив — ножи, жертв — жерл, шагну ли я — в края. Успели записать?
— Почти… но разве это возможно придумать?!
— Не знаю, не знаю… Но поэтическая техника есть, игнорировать ее глупо, останавливаться на достигнутом преступно. Нужно расти, а не пахать всю жизнь «в ширину», разрабатывая одну удачную тему, в одном ритме, похожими рифмами. Если вам дарован талант…
— Не надо лекций по богословию! — раздраженно отмахнулся поскучневший интриган. — Я и так отлично знаю эту библейскую притчу.
— Тогда продолжим. Рифмы на ассонансах имеют в своей основе чисто звуковое сходство, они являются достаточно сложными и в наибольшей мере зависят от музыкального слуха поэта и читателя. Привожу конкретные примеры: слово — другого, клобук — на лбу, небо — небыль, мордам — аккордом. Все понятно?
— Все. — Велиар отложил записную книжку и встал с трона. — Урок окончен. Надеюсь, больше никаких премудростей нет?
— В принципе, нет. Просто учитывайте в своем творчестве разнообразие ритма, не пренебрегайте ассоциациями, образами, ну и старайтесь, чтобы последняя строка имела особый вес. Вот в общем‑то и все. Как говорил один литературный герой: «Сочиняй так, чтобы были рифма и смысл, вот тебе и стихи!» Я выполнил свою часть договора. Теперь отпустите ее.
— Не торопись, поэт…

* * *

Демон начал задумчиво прохаживаться по залу, что‑то бормоча себе под нос и чиркая в книжечке золотой авторучкой. Анцифер и Фармазон придвинулись поближе:
— Сереженька, боюсь, я не до конца понимаю ваш хитроумный план… Не хотите же вы сказать, что открыли все секреты своей магии одному из самых злобных врагов человечества?! Вы отдаете себе отчет, что он может с этим сотворить?
— Он — графоман, — устало выдохнул я.
— Ну и че? — не сразу уловил Фармазон. — На фига ж ты ему, недоучке, все секреты выкладывал?! Он их в книжечку позаписывал, я сам видел. Теперь пользоваться будет на каждом шагу, станет поэтом не хуже тебя и такого насовершает… Все миры так тряхнет, что даже тошно станет!
— Тошно станет по другой причине, — успокоил я, — графоман тем и отличается от поэта, что в нем нет искры Божьей. Он титаническим трудом всего добьется: рифмы, ритма, смысла… Только поэзии во всем этом не будет ни на грош!
— А разве без поэзии магия слова не сработает? — недоверчиво сощурился Анцифер. Пришлось объяснять и ему:
— Ребята, если бы в мире срабатывала каждая пара рифмованных строчек — от колдунов прохода бы не было! Способность рифмовать заложена в каждом человеке. А вот поэтами рождаются единицы. Большими поэтами — вообще раз в столетие. Такого самовлюбленного графомана, как этот красавчик, хоть всю жизнь обучай поэтическим тонкостям, он в них как свинья в апельсинах…
— Ну вот, — радостно доложил наконец довольный Велиар, — кажется, я понял, в чем тут суть. В принципе, все магические приемы не настолько сложны, чтобы нельзя было анализировать, систематизировать и применять на практике. Вы получите свою жену, мое слово нерушимо! Но сначала я хочу убедиться, что получил именно те знания, благодаря которым вы добиваетесь столь впечатляющих результатов. По‑моему, это справедливо?
— Не совсем, — поправил я, — в нашем устном договоре не упоминалось, что за пятнадцать минут я сделаю из вас профессионального поэта. Вы хотели знать поэтические приемы? Это я показал. Сможете ли вы ими пользоваться? Увы, это от меня уже не зависит.
— А от кого зависит?
— От Господа Бога. Какую степень таланта он вложил в вашу душу, той вы и сможете распоряжаться…
— Не‑е‑е‑т!!! — взревел он так, что стены дворца вздрогнули. Лицо Велиара исказилось нечеловеческой яростью. — Твой Бог ничего не может мне дать или отнять. Я сам себе голова! Я сильнее его! Мне была нужна тайна твоей магии, тайна твоих рифм — я получил ее! Смотри и слушай, жалкий поэтишка, — сейчас от моих стихов весь мир покроется пеплом!
— Начните с чего‑нибудь попроще, — спокойно посоветовал я.
Он бросил на меня горящий взгляд и, приняв горделивую позу, начал читать, подглядывая в книжечку:
Хочу, чтоб шар земной
Остановился, повелеваемый мной!
Хочу, чтоб сгинул Господь Бог!
Такое я придумать смог
Хочу, чтоб все, всегда, везде
Принадлежало только мне!
Прокричав в потолок последнюю строфу, новоявленный «поэт» замер в театральной стойке с искаженным лицом и воздетыми вверх руками. Прошла долгая минута, ничего не происходило… Верховный демон чуть изменил положение рук и сделал вид, будто бы пристально рассматривает какое‑то пятно в потолочных росписях. Попытка изобразить хорошую мину при плохой игре…
— Я… что‑то сказал не так?
— Изломан ритм, общий смысл слабоват, а «везде» и «мне» — вообще не рифма! Но мне показалось, что вы больше не нуждаетесь в моих советах?
— В советах, может быть, и нуждаюсь, а в критике — нет! Имейте в виду, что если у меня ничего не получится — я не отдам вам вашу жену.
— Это будет прямым нарушением договора, но не будем спорить, посмотрим… Итак, что вы еще насочиняли?
— Попрошу без издевок! — сурово предупредил Велиар. — Сейчас я прочту такое, отчего мир вздрогнет до основания и Вселенная рассыплется в пыль.
— Ужасно интересно… — хором буркнули мы трое. Хозяин черного дворца зыркнул на нас злобным взглядом и, отмахивая рукой ритм на манер Вознесенского, понес:
Пусть реки крови
Текут по Земле.
Не надо любви ‑
Пожары везде!
Пусть смерть собирает
Жатву тел человеческих!
А кто убегает ‑
Все равно умрет
В муках нечеловеческих!
Пусть только Зло
Здесь правит бал.
Нам повезло,
Ведь Сатана нас всех призвал!
И только я прочту
Эти стихи,
Как всем конец наступит
За их грехи!
— Ой! — тихо вздохнул Фармазон, хлопая себя ладонью по лбу. В нависшей тишине это прозвучало как гром небесный. — Ну и хрен… Отродясь ничего более бездарного не слышал.
— Не то слово, — поддержал Анцифер. — У рифмоплета нет ни малейшей надежды. За такие стихи надо бить по морде подсвечниками!
От столь нелицеприятных отзывов сподвижник Сатаны сделался красным, как переходящее знамя. Он смотрел на нас вытаращенными глазами, раздувая ноздри и сжимая кулаки.
— Что ж, не всем так легко пробиваться к читателю. Настоящих ценителей мало… Некоторые поэты, даже из великих, стали почитаемы лишь после, смерти. Заметьте, я ведь предупреждал, что это не будет легко. Поэтическое признание надо заслужить.
— Ладно, поэт… твоя взяла. Я хочу сам, лично, убедиться в могуществе твоей магии. Моя сила — вот она! — Велиар развел руками, и зал неожиданно наполнился моими непримиримыми врагами. У самого трона стоял старый Сыч, вздыбив шерсть и оскалив желтые зубы. Со всех сторон на нас смотрели волки. За ними мрачно толпились инеистые великаны из Йотунхейма, барин Павел Аркадьевич сидел в кресле‑каталке, не выпуская из рук памятного ружья. Справа стояли несколько испанских монахов и солдат. За нашими спинами возвышался великий Фенрир. Даже те шестеро парней, что случайно ввязались с нами в драку, — были тут, мрачно поигрывая кастетами. Вот, кстати, графиню я не увидел. Может быть, она все‑таки исправилась или мое стихотворение о любви так подействовало на женское сердце?
— Что ты теперь слышишь, поэт?
— Я не просто поэт, я — муж ведьмы!

* * *

— Тогда читай, — ласково улыбнулся коварный Велиар, а все прочие поддержали его нестройными угрозами:
— Пущай читает! Второй раз наших Хельгой не напугаешь… Асгард ему в глотку!
— Проклятый колдун! Ты избежал костра во славу Божью, так умрешь как последняя собака, попранная копытами Сатанаила!
— Ну, все, немец… За то, что ты со мной сотворил, в Сибири бы тебе гнить да на Колыме вкалывать. А ну иди сюда! Целуй мне ноги и молись, чтоб я убил тебя с первого выстрела…
В общем, высказались все, кроме Фенрира. Он глядел в мою сторону с нескрываемым презрением, и мне почему‑то стало стыдно:
— Извините меня… Это я подсказал Одину, как опутать вас волшебной лентой. Согласно скандинавским легендам, это все равно бы произошло. Если бы не я, то кто‑то другой, такова история… Только мне почему‑то не легче. Я сражался на стороне богов, значит, поступил по отношению к вам правильно. Вы были их враг, следовательно, и мой. Но… лично мне вы не сделали ничего плохого и… Я понимаю, что все это не вовремя и не к месту, убейте меня, но, если можете… в душе… простите.
Фенрир не ответил, но взгляд гигантского волка изменился. Он напомнил мне
теплые и всепонимающие глаза вожака стаи там, в заброшенном городе. Я вздохнул посвободнее.
— Теперь ты умрешь, поэт! О мой господин, лучезарный Велиар, прошу, позволь мне самому погрузить клыки в его горло!
— Не торопи событий, старый оборотень. Сергей Александрович дает мне уроки высокой поэзии. Пусть и он прочтет что‑нибудь.
— З‑зачем? — сразу прижал уши «многоопытный» Сыч. — Да ну его с этими стихами! Есть его надо, и все тут! Опять прочтет невесть что и смоется.
— О нет, он никуда не побежит, — снова заулыбался демон. — Здесь его супруга, она смотрит на него, она верит ему… Ты правильно поступил, что отдал мне ее талисман. Без нее он отсюда не уйдет.
— Они заманили нас, — глухо прошептал Анцифер.
— Факт! Напротив не попрешь, — кивнул Фармазон. — Ну че, умрем героями или дадим хозяину шанс поколдовать?
— Их слишком много. Я, конечно, могу вызвать Небесное Воинство, но в этом случае может погибнуть Наталья Владимировна, она все же остается ведьмой.
— Нет! — твердо решил я. — Тогда лучше стихи.
— А че, Серега… такой шанс, а?! Всех одним махом замочим, ты законный вдовец, свободный мужчина, супруге твоей я лично такой памятник закажу… А‑у! Больно! Че деретесь? Пошутить нельзя?..
Подзатыльники подействовали на черта благотворно, и, приподнявшись на цыпочках, он громко заявил всему собранию:
— Ввиду чрезвычайности положения катастрофически прошу всех — заткнитесь, дорогие! Сейчас Серега, друган мой, новый стих на публику читанет. Слабонервным и беременным деликатно напоминаем — пошли вон из зала! Остальным принять сердечные капли и устойчивое положение сидя. За результаты не отвечаем. Серега, гаси!
У меня не было подходящих стихов. В смысле — не было чего‑то такого, что могло разметать бы всех по углам, развалить дворец, размазать по балюстраде графоманствующего архидемона. Почему‑то на ум пришли первые строки стихотворения о рыцарях. Оно печальное, о том, что умирать надо с честью…
Рыцарь Роланд, не труби в свой рог.
Карл не придет, он забывчив в славе…
Горечь баллады хрипит меж строк
В односторонней игре без правил.
Им это можно, а нам нельзя.
Белое‑черное поле клетками.
В чьем‑то сраженье твои друзья
Падают сломанными марионетками.
Золото лат уплатило дань,
Каждому телу продлив дыхание.
Смерти костлявой сухая длань
Так не хотела просить подаяния…
Много спокойней — прийти и взять
Этих парней из породы львиной…
Как же теперь королевская рать
Без самых верных своих паладинов?
Музыка в Лету, а кровь в песок…
Совестью жертвовать даже в моде.
Плавно и камерно, наискосок,
Меч палача над луною восходит.
Бурые камни над головой…
Господи, как же сегодня звездно…
Бог им судья, а о нас с тобой
Многие вспомнят, но будет поздно.
Брызнуло красным в лицо планет.
Как это вечно и как знакомо…
Радуйтесь! Рыцарей больше нет!
Мир и спокойствие вашему дому…
Некоторое время все напряженно молчали, испуганно оглядываясь по сторонам. Потом потихоньку успокоились и кое‑где даже захихикали. Велиар, неуверенно улыбаясь, озирался вокруг, пересчитывая собственное воинство. Если бы он захотел, то согнал бы сюда все восемьдесят легионов, но, видимо, для нас было достаточно и этого сброда. Когда он поднял руку, призывая к всеобщему вниманию, вокруг нашей троицы неожиданно появилась целая когорта героев.
Первыми к нам шагнули медведи:
— Ты звал нас, Пастух?
Потом у меня на шее повисла счастливая Фрейя, богиня любви и красоты древних викингов:
— Сигурд, я живая! Ты сдержал свое слово, ты назвал свою дочь моим именем. Меня помнят… Ах, Сигурд, как же хорошо снова жить!
Я обнял ее за плечи и, не прячась от Наташи, при всех поцеловал в щеку. Моя жена меня поймет…
— Радс вновьс видетьс вас, мой дорогойс шпионус! — Ко мне протолкался крысиный генерал Кошкострахус Пятый. — Моя ударнаяс брягадас готовас к боюс! Мы своихс не бросаемс…
Я отдал честь правой рукой, за левую все еще держалась юная богиня.
— Здравствуй, Серый Волхв! — Наверное, у меня дыхание перехватило от удивления.
— Иван? Иван‑царевич, откуда, друг?!
— Так ведь долг за мной, а долги кровные вовремя платить надо. Вижу, в беде ты. Вона сколько супротивников по твою душу нагнано… Со мной десять молодцов, не робей. Волхв, отобьемся!
— Сэр Мэлори… Вы?! — Вот уж явление старого рыцаря было последней каплей, переполнившей чашу моего удивления. Великий летописец был одет в сияющие доспехи, длинный плащ и в руках держал внушительный меч.
— Видимо, пришло время вмешаться мне лично. За девочку не беспокойтесь, она лепинур мус сопним. Фрейя лунь красбентом, фи естинг мин. Геосулис ля и буквально через десять минут ее заберу. Пусть поиграет…
— Как ты это сделал?! — в голос завопил бледный Велиар, а всю нашу армию дополнительно прикрыл сверху разноцветный Боцю, затмивший своим длинным телом почти все пространство под потолком.
— Сам Ты Пень! Большое спасибо, что не забыли позвать меня. Китайские драконы — великие воины, мы образованны во всех боевых искусствах и потому всегда в цене.
— Помню, помню, — рассмеялся я. — Так же как надежные стражи и телохранители?
— Именна, именна! Ибо как сказал незабвенный Сунь По: «Когда в бою с врагом ты с другом храбро встал — дороже, чем нефрит, святая кровь его!»
— Великолепно! Боцю, вы просто кладезь классической поэзии Китая. Хотелось бы и вам ответить строками… как же его? А ну их всех… Спасибо, друг!
Я повернулся и шагнул к золотому трону. Второй демон после Сатаны находился в крайне раздраженном состоянии.
— Чего надо?
— Мою жену.
— Поэт, я сейчас не в настроении шутить. Как ты это сделал?
— Не знаю…
— Почему они все пришли?! Ведь в твоем стихотворении благородные рыцари погибли!
— Я не могу объяснить. Основная проблема моих стихов или моей магии в том, что результат никогда не известен заранее. Нет, конечно, кое‑что я могу предполагать… Но я не звал их сюда. Они сами пришли. Они мои друзья, а друзей не зовут в горе, не платят за помощь, не считают обязанными перед собой… Велиар, пожалуйста, освободи мою жену. Нам пора.
— Все не так просто, Сергей. Раз уж они все собрались здесь, то битвы не миновать…
— Тебе это надо? — Мы незаметно перешли на «ты».
— Нет. Я давно пресыщен кровью, но борьба Добра и Зла существует вечно, так что не нам с тобой изменять традиции. — Демон устало взмахнул рукой, и все разом исчезли. В зале осталась только стеклянная клетка с Наташей да Анцифер с Фармазоном, недоуменно озирающиеся по сторонам.
— Я отправил их в иные миры. Каждый выбрал себе противника, и уже через минуту мы будем знать, кто победил на этот раз. Может, ты сам хочешь подраться? Нет? Ну и замечательно, у меня тоже ни малейшего желания махать кулаками. Наш спор будет решен иначе. Итак, я никогда не смогу использовать твою магию, несмотря на то что ты честно раскрыл передо мной все секреты. Почему?
— Хочешь знать правду?
— Да. Говори, не бойся меня обидеть.
— Я уже пытался тебе это объяснить. Все дело в таланте. Без него нет поэзии, одним трудом ты ничего не добьешься. В лучшем случае будет получаться стандартная гладкопись, но настоящие стихи — никогда. Для этого нужна Божья искра. В тебе ее нет…
— Так просто?
— Увы. Если тебя так тянет к творчеству, попробуй заняться чем‑нибудь другим. Сплети корзиночку из соломки, испытай себя в вышивке, в конце концов, просто сними фильм. А нас отпусти…
— Да ведь ты прав, поэт! — загорелся приободрившийся демон. — В самом деле — я сниму фильм! И такой фильм, что он изменит всю историю морали. Это будет куда более сильный удар по человечеству в целом, чем какие‑то стихи:
— Моя жена… — напомнил я.
— Забирай! — Небрежное движение бровей, и Наташина тюрьма стала таять в воздухе, но нашим надеждам не суждено было сбыться. Откуда‑то сверху, прямо под ноги Велиара, упала… серо‑пепельная волчья шкура. Я узнал бы ее из тысячи — раньше в ней красовался мой извечный враг — старый Сыч…

* * *

Выражение лица Велиара не изменилось ни на йоту, но по его остановившимся глазам я понял, что в этот раз наши победили. Как бы то ни было, войско моих врагов возглавлял маньяк‑оборотень, и вот его шкура валяется на полу. Анцифер перекрестился, Фармазон только присвистнул, а Наташа, освободившись наконец из своей одиночной камеры, бросилась ко мне. Она была так же одета в футболку, фартук, бриджи и тапочки, только волосы прихвачены на макушке да глаза красные от слез. Я обнял ее крепко‑крепко, так, чтобы уже никогда от себя не отпустить.
— Ты пришел…
— Конечно. А ты думала, не приду?
— Угу… Видишь, сколько со мной хлопот. Зачем я тебе такая?
— Любовь зла, — улыбнулся я.
— Сейчас получишь! — тихо пообещала она, еще сильнее прижимаясь к моей груди. Анцифер, глядя на нас, утирал умиленные слезинки, а Фармазон, подпевая сам себе, нахально пританцовывал в ритме парной латиноамериканской румбы.
— Ну что ж… К моему глубокому сожалению, вынужден признать полное поражение наших слуг. Для разнообразия я не буду изображать из себя дешевого лжеца. Поверьте, мне ничего не стоит взять назад мое слово и уничтожить вас на месте, но… Это уж как‑то слишком пошло, мелочно и явно ниже моего достоинства, — криво улыбнулся Велиар, даже не глядя в нашу сторону. Он говорил очень дружелюбно, без угроз, но в самом тоне его голоса все равно сквозило что‑то зловещее. — Я бы отпустил вас сию же минуту, однако тут есть одно «но»…
— Что еще? — напрягся я.
— О, сущие пустяки, Сергей Александрович… Ты ведь сам посоветовал мне снять фильм. Я хочу сделать потрясающее эпическое полотно. Тебя не предупреждали, на чем я специализируюсь? Вспомнил? Ну тогда посмотри себе под ноги, взгляни вокруг, обрати внимание на витражи и роспись стен. Я тут подумал, а почему бы мне не предложить главную роль в этом фильме твоей жене? Так сказать, в благодарность за идею. — Демон Зла закинул голову и гулко расхохотался. — Вы свободны! Идите… если успеете. Съемки начнутся через… пардон, тысяча извинений — они уже начались.
То, что было потом, с трудом поддается описанию. Рисунки и витражи ожили! Они приняли нужный размер, обрели плоть, кровь и страсть. В мгновение ока весь зал оказался набитым разнообразно совокупляющимися парами. Вся эта голая толпа стонала, визжала и двигалась как одно единое, страшное в своей омерзительности существо. Наташу оторвало от меня. Она, крича, вырывалась из чьих‑то похотливых рук, и я рвался к ней, бешено работая кулаками. На какое‑то мгновение мне удалось поймать ее руку. Над ужасающим развратом обезумевших людей и животных гордо пророкотал грозный голос Велиара:
— Тебе не спасти ее, поэт. Она — ведьма и никогда не станет святой!
— Граждане. Предъявите билеты! Таможенная служба, паспортный контроль, — громко раздалось у самого моего уха, и суровый Фармазон, бодаясь, растолкал окружавших нас извращенцев. Белый ангел неожиданно легко обнял сияющими крыльями нас с женой, и все стихло. Краем глаза я видел дикую оргию, не прекращающуюся ни на мгновение, но мы были словно отделены звуконепроницаемой стеной неизреченной Божьей благодати.
— Сереженька, сделайте что‑нибудь… Я не смогу держать такую защиту слишком долго.
— Ага, Серега, не тяни! Я, конечно, еще с часок пободаюсь, но потом… Тут такие телки! Меня же просто изнасилуют!
— Сережа, — прошептала Наташа, — прости меня…
— О чем ты, любимая?
— Ни о чем… так получилось… это все из‑за меня.
— Я люблю тебя.
— Я знаю. Все равно — прости… Я тоже безумно тебя люблю. Но… если они со мной… что‑нибудь сделают, я не смогу жить. Я не захочу такой жить! Он прав. Я — ведьма… ты не сделаешь меня святой.
Я прикрыл глаза. Строки рождались мгновенно, рифмы слагались без малейших усилий, слова вплетались в общий ритм, как чеканный узор на металле. Я чувствовал это высшее состояние блаженства и боли, когда через поэта проходит светлая и чистая энергия неба. Нужно лишь открыть ей сердце и дать возможность вылиться в мир настоящими стихами.
Храм мой… Тело твое белое,
Вольно трактуя строку Писания ‑
Господи, что я с собою делаю
В явном соблазне непонимания.
Читаю ладони твои, как Библию,
Вглядываясь в каждую черточку пристально,
Иду Израилем, прохожу Ливию,
Возвращаюсь в Россию жадно, мысленно
Лбом запыленным коснусь коленей,
Так, припадая к порогу церковному,
Раненый воин, бредущий из плена,
Спешит к высокому и безусловному
Слову. Наполненные смирением,
Рвутся цветы из‑под снежной скатерти,
Или осенних лесов горение
Огненной лавой стекает к паперти.
Плечи твои… Не на них ли держится
Весь этот свод, изукрашенный фресками?
Не Богоматерь, не Самодержица,
Не Баба степная с чертами резкими…
Не нахожу для тебя сравнения.
Сладко притронуться как к святыне…
В каждой молитве — благодарение
Древневозвышенной латыни!
Дай мне войти, позабыв уклончивость
Пришлых законов. Взгляни на шрамы.
Время любого бессилия кончилось.
Нужно держаться легко и прямо.
Храм мой, прими меня сирого, серого…
Не с плюсом, минусом — со знаком равенства.
Губ твоих горних коснуться с верою
И причаститься Святыми Таинствами…
Потом не было ничего. Наташа по‑прежнему прижималась к моей груди, и я чувствовал, как по ее щекам катятся слезы. На душе было удивительно легко и спокойно. Тихий голос Анцифера заставил меня открыть глаза:
— Сергей Александрович, не возражаете, если я приготовлю вам обоим кофе?
Мы находились… у нас на кухне. Чайник только‑только начал насвистывать. Неужели я забыл его выключить?
— Сережка, я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю.
— А где ты был тогда так долго? — Наташа подняла на меня мокрые ресницы. — Я тут все переделала, жду тебя, жду, даже соскучиться успела.
У меня начал ум заходить за разум. Подоспевший Анцифер успокаивающе похлопал по плечу и объяснил:
— Ей лучше ничего не помнить. Человеческая психика не рассчитана на подобные стрессы в таких количествах за столь короткий промежуток времени. Да и вы сами вспомните, разве что‑нибудь было?!
Я только улыбнулся в ответ. Потом сунул руку в карман пиджака и достал Наташин талисман. Супруга восторженно чмокнула меня в нос:
— Где ты его нашел?!
— У нас дома. Наверное… Сыч его как‑то потерял. Теперь он вряд ли будет нас беспокоить.
— Пусть только появится — я сама ему такое устрою! — Она надела цепь с крестом на шею и удовлетворенно повернулась к зеркалу. — Мне идет?
— Естественно! О! Звонят в дверь. Это, наверное, сэр Мэлори и…
— Фрейя! Где ты, маленькая девочка?! — Наташа вприпрыжку бросилась в прихожую. Через минуту оттуда донесся смех, счастливые взвизги и звуки поцелуев. Я безвольно опустился на табурет, откинулся назад, прислонясь спиной к прохладной стене.
— Сергей Александрович, может… рюмочку? — заботливо предложил ангел.
— Нет, спасибо… Анцифер, скажите честно — это все?
— Кто знает… Мы лишь песчинки во Вселенной, на все воля Божья. Старого Сыча больше нет, вы ведь видели его шкуру? От Велиара мы ушли… Как вам только взбрели в голову подобные строки? Вы отняли у него жертву буквально изо рта. Не уверен, что ваша жена после таких стихов плавно вошла в ранг святых, но сам факт того, что вы относитесь к женщине как к святому храму… Боюсь даже решать, чего здесь больше — богохульства или всепоглощающей любви. А любовь, как известно, оправдывает все… Это злобе, мести, ненависти и предательству нет оправдания. Нужно ли так любить женщину? Не мне судить… Вы — поэт, у вас другие законы, вас будут судить по иным меркам. Так не желаете? А вот я, пожалуй, выпью…
— Ради Бога… А, кстати, где наш рогатый друг?
— Где ему и положено: в углу за холодильником, в обнимку с бутылкой. Дай сюда! Дай сюда, нечистый дух, тебе говорят! Я тоже немного налью. Да… здесь много уже и не нальешь.
Из‑за холодильника выглянула красная физиономия упившегося черта.
— Сергунь… а что я? Мы от этого… В‑ли‑ара ушли. Как колобки какие… И от бабушки, и от дедушки, и от внучки, и от суч… ой! Жучки… Все довольны? А мне… н…чальство втюхает! З… что? За все!
— Алкаш — он и есть алкаш, — ласково улыбнулся Анцифер, приподнимая братца и вновь усаживая его в угол на табурет. — К утру проспится, как новенький будет.
— Папа! — В кухню розовым облаком влетела счастливая Фрейя. Я поймал ее обеими руками и усадил к себе на колени. — Мама сказала, чтобы ты шел за стол. Она на всех накрыла в гостиной.
— Девочка? — пьяно икнул Фармазон, пытаясь оттолкнуть ангела. — Ух ты, муси‑пуси, маленькая моя… а че у дяди для тебя есть? — Он сунул руку за пазуху и выудил размякшую шоколадку.
Фрейя немного удивилась шоколаду, возникшему ниоткуда, но, посмотрев на меня, храбро цапнула его ладошками. Вошел сэр Мэлори и тихим шепотом заговорщика доложил:
— О Сыче больше не вспоминайте, мы сошлись один на один и… пивелеп! Роткав игр пу фиркоп сик… Лябиртулет, григорфор ми труп деспонт, но он сражался, как мужчина.
— Я знаю.
— Вы выглядите утомленным, с вами все в порядке?
— Спасибо, просто устал…
Был маленький семейный праздник, стол, ужин. Девочка уснула у меня на руках. Фармазона с извинениями уволок Анцифер, а когда мы легли в постель, Наташа сказала:
— Я хочу показать девочке Петербург. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться завтра?
— Это будет просто замечательно. Надеюсь, за наше отсутствие с квартирой ничего не случилось?
— Сережка, я верну нас в тот же день и в тот же час, ну, может, минут на десять позже. Ты хочешь спать?
— Наверное… сегодня был тяжелый день.
— Тогда поцелуй меня… один раз, и все.
— А я… я думал, что это ты устала.
— Как хорошо, что мы оба… ошиблись. Любимый…

ЭПИЛОГ.
(ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ В ПЕТЕРБУРГЕ)

— Папа, мне тоже чаю!
— Тебе — молоко, и не трогай больше конфеты, оставь нам с мамой.
— Мама шоколадные не любит.
— Зато я люблю, ты ведь со мной поделишься?
— Поделюсь, — смилостивился неприступный ребенок, а моя жена уже выходила из ванной в длинном махровом халате с полотенцем на голове.
— Девочка моя, ты уже поела? Тогда беги играть.
— Мам, я с вами… просто посижу.
— Пусть посидит, — поддержал я и заметил клочок серой шерсти на Наташином плече. — Слушай, у тебя опять какой‑то мусор.
— Рядом с халатом лежала серая кофта из ангорки. Выброси в ведро.
— Я снял шерстинку, повернулся к горящей плите, замахнулся и…
— Не‑е‑ет! — В мгновение ока на моей руке повисло столько народу… Наташа, Фрейя, Анцифер, Фармазон!
— Четверо на одного? — улыбнулся я. — Это была шутка! Тихое дружеское заклинание, чтобы собрать вас всех вместе. Кому кофе?
— Любимый, — сладко выдохнула Наташа, — еще одно такое заклинание, и я сама тебя задушу…
Потом она рассмеялась так, что тучи за окном раздвинулись и над адмиралтейским шпилем брызнуло солнце! Желтые зайчики запрыгали в глазах моей жены. Да, она ведьма, но я ее люблю. Как же я люблю ее, Господи…